Марь-Сергевна – наконец-то! – поняла, что дракон-олигарх не шутит и сейчас произойдет страшное и непоправимое. И затряслась вместе с креслом. А потом попыталась встать с него, но Панибратец (одной силой взгляда) пригвоздил ее к спинке.
– Как вы мне надоели, жлобские рожи! – с тоской произнес он. – Будь моя воля – женился бы на приличной женщине. На красавице. На умнице. На лапушке. Которую не стыдно друзьям показать. А ведь был… был влюблен в актрису Ирину Розанову… И она мне знаки внимания оказывала… Святая женщина. Э-эх…
– Вот и забирайте свою святую! – проблеяла Марь-Сергевна. – А я уж как-нибудь… И даже в Генпрокуратуру не пойду…
– Нет уж! Буду вас жрать. Стерв конченых. А умницы и лапушки пусть живут счастливо.
Сказал это уже не Панибратец-человек, а Панибратец-дракон. Не так давно, первый раз сидя в машине хозяина, Рыба-Молот имел несчастье видеть метаморфозы, с ним происходящие. Но те, мерседесовские, метаморфозы не шли ни в какое сравнение с этими, предшествующими ужину. Теперь перед застывшим Рыбой и окаменевшей Марь-Сергевной предстал самый настоящий дракон, каким его изображали в средневековых бестиариях. Смокинг, в который был облачен Панибратец, растворился в чешуйчатых складках кожи – толстой, как кожа слона. Пасть Панибратца теперь украшали длинные, кинжальной остроты зубы, язык раздвоился, а с верхних клыков капала слюна.
Дракон бросил взгляд в сторону Рыбы-Молота – и штандарт французского маршала Сен-Сира отделился от каши-микс. И скатертью лег на стол. Рыба тут же отметил про себя, что выглядит скатерть довольно привлекательно: кремовый фон и геральдический знак посередине – четыре скрещенные мортиры и стилизованная шапочка с пятью перьями. Такую скатерть не стыдно постелить и в ресторане пятизвездочного отеля – при условии, что все остальное тоже будет соответствовать: от столовых приборов времен Людовика Пятнадцатого до колец для салфеток времен Наполеона Третьего.
Второй драконий взгляд предназначался Марь-Сергевне, и та под его воздействием вылетела из кресла, взмыла вверх и на несколько секунд зависла под низким сводчатым потолком. А потом вернулась обратно – но уже не в кресло. Теперь она располагалась в горизонтали, строго параллельно плоскости стола. Даже ее сумочка, презрев все законы всемирного тяготения, вытянулась и замерла.
– Я, конечно, глубоко извиняюсь, хозяин… Но прикладывать свои руки к этой панихиде не буду… Что хотите со мной делайте, а с человечиной я никогда не работал. И не собираюсь. Такие у меня моральные принципы…
Судя по всему, моральные принципы Рыбы-Молота были Панибратцу по барабану. Он и внимания не обратил – кто это там развыступался возле стены, полностью сосредоточившись на Марь-Сергевне. Которая поступательно, без всякого мотора, парусов и весел, а исключительно на внутренней тяге, двигалась к пасти головой вперед. Не прошло и трех минут, как Марь-Сергевна полностью скрылась в Панибратце – вместе с вечерним платьем, перчатками, туфлями на шпильке и сумочкой «D&G». Феерическое действо по пожиранию стервы живо напомнило Рыбе-Молоту фильм «Анаконда», который они с Рахилью Исааковной смотрели не менее трех раз. И еще одну передачу, которую Рыба смотрел уже без Рахили Исааковны по каналу «Animal Planet»: в ней повествовалось о пищеварительном процессе у пресмыкающихся, и в частности змей.
Заглотнув жену, Панибратец захлопнул пасть, прикрыл глаза и застыл в неподвижности. Неподвижность длилась около часа, и за это время съеденная драконом Марь-Сергевна успела передать на волю несколько приветов: сначала сквозь толстую кожу драконьего горла проступили шпильки. Затем, сквозь толстую кожу драконьей грудной клетки, проступил оттиск физиономии. И наконец, сквозь толстую кожу драконьего брюха, проступил логотип «D&G».
