Зафира никогда не считала себя застенчивой, до того мига, как он не начал смотреть на неё вот так.
Ларец был деревянным, простым, с крышкой, закреплённой на петлях. Когда девушка подняла защёлку, крышка открылась с тихим скрипом, и боль кольнула её.
На шёлковой подложке сверкнуло лезвие, острое, сужающееся к своему изгибу. Чёрная филигрань проходила по обратной стороне клинка, сочетаясь с ониксовой инкрустацией в навершии и полированной рукоятью. Серебро потускнело и потемнело от времени.
Джамбия. Ничего более роскошного у неё никогда не было.
– Это мой самый первый кинжал, – объяснил Насир. – Отец подарил его мне, когда… когда ещё был самим собой. Наверное, нужно было заказать новый, но я знаю, что ты ценишь вещи с собственной памятью, да?
Она не удержалась от улыбки.
– Да, ценю.
Прежде чем она снова успела поблагодарить его, Насир сказал:
– Только не говори опять shukrun.
– А что же мне сказать?
– Что тебе нравится, – ответил он и, помолчав, добавил: – Или не нравится. Или что тебе не хочется старья. Тогда я найду тебе новый.
Зафира рассмеялась.
– Нет, с подарками так нельзя.
На это ему нечего было сказать, и она невольно задумалась, как редко, должно быть, он сам получал подарки. И этот поступок нельзя было переоценить – расстаться с кинжалом, полученным от любящего отца, который после превратился в чудовище. Вот почему эта джамбия была больше чем просто кинжалом. Это было воплощением воспоминаний, драгоценных мгновений и переживаний. Если и был на свете кинжал, достойный того, чтобы заменить джамбию Бабы, – это был он. Кинжал Насира.
– Очень нравится, – тихо ответила она, взвешивая кинжал в руке. Он ложился в ладонь как влитой, как и кинжал Бабы, хотя лезвие было легче, тоньше. Выковано для принца. – Прекрасный, древний. Идеальный.
Приподняв подол платья, она сунула кинжал в ножны, забыв, как тесно штаны прилегают к коже, и вдруг почувствовала его взгляд. Насир следил за каждым её движением.
Повисла тишина. Интересно, Кифа рассказала ему или он сам спросил? Или заметил её опустевшие ножны и сам обо всём догадался.
– Прости, – прошептал он.
И хотя это было лишь краткое слово, которое могло бы показаться бессмысленным, Зафира знала, что это не так. Только не от него – не от этого юноши, который вообще говорил редко. И каждое слово, произнесённое им, было ценнее тысячи слов, сказанных кем-то другим. Насир взял её за руку, и их пальцы переплелись, прежде чем он уронил её ладонь.
– Прости за всё, что я сделал. За всё, что никогда так и не сказал.
Она могла бы вспомнить, что сказала, если бы он не очутился так близко. Если бы они оба не пытались понять. Судорожно вздохнув, он запустил пальцы в её волосы, и девушка позволила ему притянуть её ближе, так близко, что их лица соприкоснулись. Она чувствовала кончики его пальцев – четыре на волосах, пятый у самой шеи.
Почему-то этот миг казался более личным, чем их встреча на Шарре. Нагие эмоции. Их сердца бились как одно целое.
– Я не могу…
Слова вырвались из его горла, а потом какая-то часть его отступила. Зафира отстранилась, поняв наконец почему. Она увидела это по тому, как он нахмурил брови, как двигались его челюсти. Дело было не в том, что он был слишком горд, чтобы сказать – нет. Говорить стоило ему всех его сил. Он полагал, что всем безразлично, что он хотел ска– зать.
– Я знаю, каково это, – тихо проговорила девушка.
У неё была Ясмин, и её подруга умела отстаивать своё мнение гораздо больше, чем слушать других. У неё был Дин, до того мига, как не полюбил её совсем иначе, чем она любила его. А ещё была Лана, которую она ошибочно считала слишком юной, не готовой к бремени ответственности.
Зафира увидела, как напряглись его плечи, и поняла, что ошиблась. Она бы никогда не сумела понять, как много он пережил. Лишь мельком она успела увидеть, как Насир призвал отца на Шарре. Султан едва давал сыну произнести хоть слово, и почти каждое высказывание было встречено жестокими насмешками.
– По-своему понимаю, – поправилась она. – Когда слова скапливаются на языке, но ты чувствуешь, словно они не стоят того, чтобы произносить их. Чувствуешь, что никто не хочет их услышать.
Такова была его истина – ложь, переплетённая с нитями, составлявшими его существо: его слова не были предназначены для того, чтобы быть произнесёнными. Всем было всё равно.
И когда Насир отвёл взгляд, она знала, что попала в цель.
– Я хочу… слышать, – проговорила она.
Принц поднял голову, и последние солнечные лучи отразились золотом в его глазах. Она желала слышать каждое его слово. Она будет слушать столько, сколько он сам ей позволит. Но он смотрел на неё так, словно она была ножом, касающимся и без того кровоточащей раны.
– Я не могу… не желаю этого, – выдохнул он. – Не желаю выбирать ни одну из них своей невестой.
– Так скажи ему, – твёрдо ответила Зафира, хоть и понимала, что это не так-то просто. – Сегодня же вечером, на этом пиру, скажи ему. Поступи так, как желает твоя душа.
