Всю ночь Альтаир провёл в поисках улик, ломая голову над тем, зачем Льву могла понадобиться Айя, – всё тщетно. Ему даже не представилось возможности ещё раз поговорить с ней, потому что Лев держал её отдельно и под охраной. Мера предосторожности на случай, если его сын решит убить сафи. Это свидетельствовало о том, насколько мало Лев в действительности ему доверял, но Альтаир не возражал.
Он знал, что ему нужно.
Дверь открылась, пропуская Льва и нескольких ифритов. В центре комнаты один из ифритов развернул спальный мешок, большой и удобный, подходящий даже для султана. Другой установил столик с целительскими инструментами. Третий принёс поднос, пустой, совершенно чистый.
На этот поднос Лев и возложил сердце – багровое, пульсирующее.
Последнее сердце Сестёр Забвения, воплощение роковой ошибки Альтаира. Ибо он строил планы, плёл интриги, просчитывал вероятности, но даже не думал, что его самого могут похитить.
– Вы хорошо постарались, мои сородичи, – проговорил Лев, держа в руке Джаварат. В ответ на недоумённый взгляд генерала он сдержанно улыбнулся. – Ты готов, Альтаир?
– Эм… к чему?
– К вечной жизни, – просто ответил Лев. – Мы стоим у истоков новой Аравии.
Альтаир приоткрыл рот. Ужас подкрадывался к нему, мешая осознать, что должно было произойти. Ярость вскипела в его венах, и его пульс участился, когда он увидел, что под своими одеяниями Лев не носил нижнюю рубаху.
– А теперь, – Лев обратился к ближайшему ифриту, – приведи Айю.
«Целительница и сердце».
В тот миг Альтаир пожелал, чтобы его разум не работал так быстро. Иногда неведение было само по себе благословением.
Лев был наполовину ифритом, наполовину сафи. Он был рождён без сердца, но его грудь могла вместить этот орган – там и в самом деле была дыра. Так почему бы не заполнить её предметом, который он желал больше всего на свете?
У Альтаира перехватило дыхание. С сердцем отец станет настолько же могущественным, как Сёстры Забвения. У его силы не будет пределов, и никто не сможет бросить ему вызов.
Лев опустил Джаварат.
В тот миг Альтаир ни о чём не думал. Он бросился вперёд – медленнее, чем должен был, но успел насладиться моментом триумфа, когда его руки сомкнулись на Джаварате. Лев стоял неподвижно, хотя ифриты подскочили.
Что-то изменилось в самом воздухе.
Книга загудела в руках Альтаира, низко, едва слышно, и это напомнило мурлыканье кота. Фолиант был связан с ним так, как вскоре будет связан с его отцом, ведь артефакт был создан кровью Сестёр, и часть этой крови бежала по жилам генерала.
Но Альтаир собирался уничтожить книгу. Он открыл Джаварат на середине, глядя на грубые потёртые страницы.
– Я должен был догадаться, – заметил Лев мягко, почти печально. – Ты и я – мы зеркала друг друга, хотя ты этого и не видишь. Давай, сын мой. Порви его.
Он покачал головой, и Альтаир невольно замер.
– Что я вижу? Неужто заботу?
Альтаир не ответил, только стиснул зубы.
– Ты предал свою zumra, когда рассказал мне, где они. Ты убивал, калечил и предавал, шёл по головам, чтобы получить своё высокое положение. Я видел, какие зверства ты совершал во имя блага королевства, – Лев понизил голос, и в его словах звучало искушение. – Так чего стоит совершить ещё одно? Ради будущего народа?
Ничего не стоило…
И вместе с тем – всё.
Желание сражаться истаяло, и Лев выдернул Джаварат из его хватки, а четыре ифрита заломили ему руки за спину.
Лев явно злорадствовал, зная, что Альтаир не может навредить ему – ведь он использовал кровь генерала, чтобы защитить себя. В противном случае Альтаир бросился бы на него, вырвал бы его неестественные глаза из глазниц, раздавил бы их голыми руками.
Лев снова опустил Джаварат и тихо рассмеялся, вдруг что-то для себя поняв. Альтаир пытался вырваться из хватки ифритов.
– Ты любишь её.
Генерал не был похож на свою мать. Он любил свободно, без границ. А вот уважение, восхищение он испытывал реже.
– Только глупец не полюбил бы её. После всего того, что она пережила, и всего того, что она потеряла, она всё ещё борется за мир, который предал её.
Вот это было настоящее львиное сердце.
Лев в ответ лишь хмыкнул.
– В отличие от тебя, – с гневом добавил Альтаир.
Лев поднял на него взгляд – предупреждающий, побуждающий остановиться, но генерал не внял безмолвному предупреждению. Не мог внять.
– Ты пережил потерю и превратился в чудовище. Ты страдал и теперь хочешь, чтобы другие тоже мучились.
Взгляд Льва был твёрдым, словно кремень, губы сжались в прямую жёсткую линию. Его тело было таким же неподвижным, как в те моменты, когда Альтаир рассказывал о своей жизни во дворце, о том, как был покинут матерью.
– Разве не так,
