– Прости меня, – прошептал он одновременно с ней.
Она чуть отстранилась, и её взгляд из-под полуопущенных ресниц едва не лишил его самообладания окончательно.
– За что на этот раз?
Он подался вперёд.
– За то, что испортил твоё платье.
– Какой смысл в красивом платье, если в нём я не могу делать то, что захочется?
Какой смысл в короне, если он не мог сделать то, чего по-настоящему желал?
Её руки скользнули по его таубу, зарылись в его волосы, воспламеняя его заново… а потом она отстранилась со сдавленным всхлипом.
– Сколько может длиться украденный миг? – тихо спросила она, обращаясь больше к себе самой, чем к нему.
У её смелости, самоотрешённости была причина.
От этого стало больно.
Осознание отразилось во взгляде её синих глаз, прежде чем она быстро проговорила:
– И своей невесте ты тоже будешь говорить эти слова? И целовать её вот так?
– Моя невеста. Моя царица. Моя прекрасная газель, – прошептал он чуть слышно. – Разве нельзя соединить всё это?
Её щёки вспыхнули, и в тот миг Насир понял со всей отчётливостью: мир мог подарить ему тысячу женщин, но ни одна не сравнилась бы с ней. Он увидел, как Зафира сглотнула, как затуманился печалью её взгляд. Он наконец нашёл в себе силы произнести вслух то, чего желал, но какое это имело значение, если она не желала того же?
– А та девушка в твоей комнате? – спросила Зафира, сочтя, что его слова были сказаны не всерьёз. – Я должна буду делить тебя с ней, когда стану твоей царицей?
– Кульсум. Я действительно не знаю, почему она пришла ко мне в ту ночь, когда ты увидела её. Она была служанкой моей матери и из-за меня лишилась языка. Я… я любил её, – признался Насир, потому что это было правдой и потому что он никогда не стал бы лгать Зафире. – А потом узнал, что она была шпионкой, которая использовала меня всё это время, потому что когда-то я убил её возлюбленного.
Отец пытал его.
Мать лгала ему о самом своём существовании.
А каждый поцелуй его возлюбленной был обоюдоострым клинком.
«Сейчас не время для твоих жалких откровений». Но было слишком поздно – он уже спускался в бездну по спирали, и Зафира видела это. Видела хаос, отразившийся у него на лице, слышала рокот его сердца, потому что была слишком близко. И лишь когда она приблизила его лицо к себе, коснулась его лба своим, он вспомнил, как дышать.
– Ты права, что не принимаешь меня. Что не желаешь этого, – сказал Насир.
Не отрываясь от него, Зафира покачала головой:
– Не твоя вина, что…
Он прервал её, рассмеявшись с горечью.
– Каковы шансы, Зафира? Все крохи нежности в моей жизни были фальшивы. Когда это перестаёт быть виной других и становится моей?
Она не ответила, лишь крепко сжала его плечи, слушая его так, как никто никогда не слушал.
– Я лишь выгляжу как человек, – тихо сказал принц, и завиток тьмы сорвался с его губ. Такое случалось, когда он терял власть над своими эмоциями, когда не властвовал над своими мыслями. – Я – чудовище. Зверь. И те, кто бежит от меня, – они видели, что во мне просто нет места для чего-то иного.
– Даже зверь способен любить. И быть любимым, – возразила девушка. – Лев сделал твоего отца жестоким. Необходимость заставила твою мать лгать. Боль разожгла в Кульсум желание манипулировать тобой. Но не важно, каким Альтаир стал теперь, прежде он любил тебя. Кифа любит тебя. И я…
Он замер, не смея даже дышать.
В дверь раздался настойчивый стук.
– Мне нужно… – она замолчала, переводя дыхание, и отстранилась.
– Да, – глухо согласился Насир. И когда она выскользнула из его объятий, с ним остался аромат сандала и роз, серебряный звёздный свет и призрак слов, которые так и не были сказаны вслух.
Альтаир с силой прикусил язык, и тот начал кровоточить, как и его глазница. Он отказывался кричать, отказывался издать хоть звук, хотя каждая частица его тела молила об этом. Рыдала от боли, от потери.
Он сохранял себя девять столетий – и вот какой итог.
Какой итог…
В дверном проёме стояла Айя, и вся её розовая абайя была перепачкана. Сафи была в крови с головы до ног… Нет, обман зрения. Кровь стекала с его подбородка на пол, как из пробитой ванны.
Айя подбежала к нему, и он отпрянул. В тот миг он ненавидел её – её жалость, её боль. У неё не было прав на эти чувства.
– Что случилось? – воскликнула она.
– Какое тебе дело? – Альтаир чувствовал себя настолько же пустым, насколько пусто звучал его голос.
Он чувствовал кровь на языке. В двух шагах молчаливым свидетелем тихо билось сердце силаха.
– Подлатай его, милая, – тихо приказал Лев. – Он должен увидеть, что совершил неверный выбор.
Айя потянулась к столику с инструментами и, помедлив, рассекла ладонь. Сквозь пелену, захлестнувшую восприятие, Альтаир задумался, должен ли быть благодарен ей за то, что она отбросила свой страх перед dum sihr, когда обхватила его лицо ладонями, смешала его кровь со своей. Когда прижала пальцы к его глазнице. Когда он увидел, как с чавкающим звуком то, что осталось от его глаза, было вырвано из плена онемевшей кожи.
– Дайте мне воды, – сказала она какому-то ифриту после. – Промыть его рану.
– Не нужно, – рыкнул Альтаир. – Отойди от меня.
