Каролина щупает мне лоб и поворачивается к матери.
— Она нездорова.
— Сама себя накручиваешь! — ворчит мать.
— Я что,
Она щупает мои щеки, и я замечаю неглубокую морщинку у нее между бровей.
— Ребенок вышел! — доносится из глубины комнаты.
Все кидаются к двери, и я больше никого не интересую.
— Сын! — кричит мой брат, и все начинают восторженно восклицать и хлопать. — Сын!
Врачи требуют полотенец и бинтов, чтобы остановить кровотечение. Один придворный бросается вон, чтобы сообщить всем новость, и через несколько минут слышится оружейный салют. Двадцать второй залп пушек возвестил всем о рождении мальчика. Была бы девочка — дали бы двадцать один.
И только Поль спрашивает, как я себя чувствую. Моя мать хлопает в ладоши и молится.
— Благополучные роды с ягодичным предлежанием плода. Чудо Господне!
Я поднимаю глаза на Поля и жалею, что он не может меня обнять. За все время, что мы знакомы, он лишь однажды держал меня в объятиях — это было в ночь смерти моего мужа в Сан-Доминго. Я беру его за руку, и он ее не отнимает, пока не появляется мой брат.
Всех присутствующих охватывает бурное возбуждение. Никогда еще не видела Наполеона таким гордым.
— Родился Наполеон Франсуа Жозеф Шарль Бонапарт, — объявляет он. — Ее величество поправится.
Начинается всеобщее ликование. Даже дети Жозефины, Евгений и Гортензия, поздравляют бывшего отчима. Неужели не понимают, что этот ребенок означает для них крушение всех надежд?
Потом брат направляется ко мне.
— У тебя теперь есть племянник! — радостно сообщает он. — Римский король!
— Поздравляем, ваше величество! — за меня отвечает Поль. — Сегодня вечером вся Франция будет ликовать.
Но Наполеон смотрит на меня.
— Если ты больна, ступай. Рядом с ребенком больным делать нечего.
— Ну, еще бы! Ведь он же
Он обводит взором зал и пожимает плечами.
— Почему бы и нет?
— Потому что ты всегда любил Фонтенбло!
Брат багровеет и поворачивается к матери.
— Ну все! Это семейство мне надоело! — В соседней комнате начинает плакать его новорожденный сын. — Нет, они мне этого праздника не испортят! — обещает он матери.
— Останься! — умоляет она, но потом смотрит на меня. — Больше чтобы ни слова!
Когда уже зажигают канделябры и готовятся подавать ужин, Наполеон находит меня в Парадном зале. Здесь сотни придворных, все явились на торжество в честь рождения наследника престола. Массивные блюда наполнены жареным мясом лебедей и диких уток, а в серебряных чашах горой лежат овощи десяти с лишним наименований. Разговоров в зале только о будущем: теперь, когда императрица за каких-то двенадцать месяцев осуществила то, что Жозефине не удалось и за тринадцать лет, Франция станет непобедимой державой. Кто знает, скольких еще детей она произведет на свет? Троих сыновей? Четверых?
Но на лице брата нет и следа всеобщего возбуждения.
— Мне надо с тобой поговорить, — серьезным тоном шепчет он мне на ухо, и мы вдвоем выходим из зала, сопровождаемые сотнями глаз. Я вслед за ним иду в другой зал, где мы сможем побыть наедине, и жду, когда он произнесет то, что я и так знаю. Но он молчит. — Я боюсь, — наконец говорит он.
Я озираюсь в поиске какой-то близкой опасности, но он качает головой.
— Боюсь не кого-то, а
Я возмущаюсь:
— Я не…
— Да не из-за тебя! — перебивает он. — Из-за меня. Из-за нее.
Я жду.
— Старший из ее братьев подвержен припадкам. И одна из сестер.
— Это точно?
— Меттерних подтвердил.
— И ты всегда это знал?
— Она же из Габсбургов, — напоминает он. — Пока что наш сын выглядит здоровым. Но что, если…
Продолжать нет нужды. Я и так знаю, чего он боится. Когда мы были детьми, я видела такое на Корсике. Только что он играл с курами — и вдруг повалился на пол и стал кататься, корчиться в судорогах, язык вывален.
С тех пор это случалось не меньше десяти раз, но когда будет следующий припадок, не знает никто. И вообще, об этом знает только наша мать. И еще Каролина.
— И часто ее брат… болеет? — спрашиваю я.
— Каждый день. Она пишет ему по два письма в неделю, но у него не все дома.
Он показывает на голову, и сердце у меня начинает неистово биться.
— А что врачи говорят? — допытываюсь я.
— Об этом никто не знает.
— А твои советники и Меневаль?
— Считают меня чрезмерно мнительным.
— Тогда подожди, ничего не делай. Может, еще обойдется.
Он кивает.
— Это правильно. Бонапартам всегда везло. — Но это он сам себя уговаривает. И по его тону я слышу, что он в это не верит. — А что мне с Жозефиной делать? Я… я с ней плохо обошелся. Скажу, чтобы возвращалась в Мальмезон. Да и ребенка она захочет увидеть.
