Есть «нечистая сила» на земле. Есть. Раньше она красовалась под именем ГУЛЖДС, и строила она руками своих несчастных подданных Печорскую ж. д. Вот эта нечистая сила и объявилась мне в образе печки в безлюдном лесу, на месте лагерной зоны.
Примет этой силы по северной тайге от Коноши до Воркуты не счесть.
В другой раз она встретится кладбищем для зэков, символом ГУЛАГа – охранной вышкой для часового или остатками производств, где хорошо учитывали нормы выработки.
Мне совсем не нужно было напрягать воображение, чтобы представить условия жизни и работы населения этих социалистических городов с вышками по углам, запахи бараков, ночные звуки спящих зэков, труд за пайку хлеба и баланду.
А такие печки в зонах я сооружал своими руками. Вот почему я не мог уснуть в ту памятную ночь.
Я не готов выслушивать сочувствие к своей судьбе. Себя можно выдумать, биографию надо прожить, чтобы гордиться, а не оплакивать.
В моей судьбе не было застойных периодов, и этим я счастлив. Фортуна меня любила, а я люблю жизнь. Она того стоит. Будьте и вы счастливы!
Когда возникает в беседах тема долгожителей, я, не колеблясь, рекомендую: голодайте и проживете 100 лет.
Не верьте диетологам, бойтесь изобретательных кулинаров и прибавьте к ста еще десять лет. Ешьте простую пищу, из сезонных продуктов. Не ищите в Новый год клубнику, она вам повредит.
Люди с избыточным весом, как правило, переедают.
Сколько помню себя, столько же помню и ощущение голода. В 1929 году я уже узнал хлебную карточку и отсутствие семи копеек, чтобы выкупить дневной паек. Жил и учился один, вдали от дома. 1930, 1931, 1932 годы – простая крестьянская пища или случайное насыщение при бродяжничестве по свету. 1932-й и далее до 1936 года – очень скудный паек по карточке для учащихся. В 1935 году едва не умер от болезни, вызванной истощением.
Спасла меня доктор, женщина незаметной внешности, которая положила меня в больницу, потом добилась для меня путевки на месяц в дом отдыха. Происходило это в Западной Сибири, около Новосибирска, на железнодорожном узле станции Эйхе, теперь переименованной. Не раз я замечал слезы на ее глазах, когда она представляла меня медицинской комиссии с диагнозом «саркома легких». А я забыл ее имя. Прошло 60 лет.
Доброта и сердечность часто соседствуют с равнодушием, но верить в них надо. Они не рассчитывают на благодарность, они сами по себе. Или есть, или нет.
С 1938-го по 1948 год – непрерывное голодание в местах содержания под стражей. Тяжелое послевоенное время. При таком системном голодании, когда рослый мужчина весит сорок килограммов, вместе с усыханием или отечностью тела деформируется и психика. Личность приобретает другое содержание.
Только один раз я прочитал достаточно точное описание психики человека, истощенного длительным недоеданием, – в романе норвежского писателя Кнута Гамсуна. Все другое на эту тему было неправдой или давало приближенное понятие. Разовые голодовки – это совсем иные ощущения. Если уж голодание нельзя желать друзьям, то переедание следует рекомендовать врагам.
Я прожил так долго, что остался в одиночестве среди своих современников. Тем немногим, кто еще жив, посылаю свой сердечный привет.
Что было, то и было.
Последние десять лет жизни считаю самыми лучшими и значительными. Даже в личном плане мне не на что посетовать. Полной слепоты избежал, оперировав оба глаза по методу протезирования хрусталиков. Пережил операцию аппендицита. Горячо благодарю хирургов и за операцию по поводу аденомы предсталки.
Сожалею о том, что не могу читать, но зато рад способности писать.
Может быть, есть еще на пространстве от ст. Кулой до города Печоры в Коми стране люди, с которыми мы работали и не раз встречались. Примите мои лучшие пожелания и дружеские чувства. Простите за обиды.
Мама моя была неграмотной крестьянкой, вырастившей восемь детей (пять девиц и трех парней, я – предпоследний). Помню ее только в работе. Она не была мрачной женщиной, но я не помню ее веселящейся. Только один раз она погладила меня по голове и за что-то пожалела, и запомнил я это, верно, потому, что это было только раз.
Строгой она не была. Думаю, дочерей она жалела и любила больше. Три старшие были уже выданы замуж. Последнего сына она родила в возрасте сорока пяти лет, а в пятьдесят четыре года она умерла от горя, в доме у зятя. Нас при ней уже не было, как не было и дома. Все было отобрано, а мы ушли в бега, опасаясь принудительной высылки на Печору.
Младший Сашка с отцом скитались в Сибири, я уже жил под чужим именем и связи с родственниками не имел. Старший брат Алексей отбывал повинность по суду на принудительных работах на лесозаготовках. Сестра Анфиса жила в Архангельске, побывала на оборонных работах, стала хроником-астматиком.
Сестра Мира, замужняя колхозница, умерла в 1934 году с беременностью в семь месяцев, оставив дочь в возрасте двух лет.
