В системе ГУЛАГа в должности прораба неплохо справлялся со строительными работами на Сольвычегодском отделении Севжелдорлага, когда все мои рабочие люди были зэки со странными и страшными сроками заключения – 10,15, 20 лет лишения свободы. Ни один из них не считал меня своим недоброжелателем, и это предмет моей затаенной гордости.
А вот когда в 1950 году за эту работу от имени руководства лагеря и профсоюза к какому-то празднику меня награждали Почетной грамотой, я поднялся на трибуну и попросил больше никогда этого не делать, потому что хорошо работать должно не к празднику, а постоянно, и еще потому, что «я хочу быть выше вашей похвалы». За эту дерзость я не поплатился ничем.
Мне очень повезло по тому времени. Вероятно, я выглядел дурачком, и это меня спасло от нового срока заключения.
В моем поведении в жизни были и другие дерзости, но не авантюры. Если мне требовались новые и более глубокие профессиональные знания, я их немедля добывал за счет сна и самообразования. Прилипал к людям знающим, не был ленивым. А книги, справочники и учебники ведь писаны для нас всех.
Если умеешь хотеть, то и достигнешь.
Жадность на знания, на людей, жадность на саму жизнь в движении, общении, жажда новых ощущений мне не чужда и теперь. Считаю, что это хорошо.
Вот я тут сильно расхвастался. Ах, какой я сокол, умен и благороден, да подозреваю, что не очень и не очень, но, как Лев Николаевич Толстой, не могу избавиться от этого скверного желания похвастать.
Делайте и вы так же. Не таите в себе положительных черт, не зарывайте таланты, это – грех. Всякий аскетизм есть жеманство, а чрезмерная скромность – прямое свидетельство нечистоплотности и лукавство.
Похваляясь, следует только не забывать, что в другой половине нашей натуры много черт отрицательных, о которых мы скромно молчим. Я тоже поступаю так: молчу. Багаж моих наблюдений и впечатлений большой по долголетию жизни, но в значительной степени и за счет географии проживания.
Мой ареал проживания очень обширен, а это тоже «опыт быстротечной жизни», и мне есть за что благодарить судьбу. Я видел много, для одного роскошно много, и тем доволен.
Но в глубоком одиночестве, в тишине ночной моей комнаты я иногда готов посетовать на линию моей судьбы. Она резко сменила направление в моем раннем детстве в 1928 году.
Муж моей старшей сестры Миры, Михаил Семенович Семенов, погибший на войне, наблюдая меня в ту школьную пору, звал меня Ломоносовым. В 1928 году одновременно с Леонидом Максимовичем Бреховских, впоследствии ставшим академиком, зачислялись мы в пятый класс семилетней школы.
Он был принят, а я при моих выдающихся данных оставлен переждать год. Причины – переполненность класса, моя молодость. Но через год я стал сыном кулака, и двери школы для меня закрылись. А ведь у меня был полный ресурс для того, чтобы пополнить компанию славных «вилегодских мужиков».
Позднее Александр Иванович Покрышкин, учившийся со мной в группе в Новосибирске, прославил свое имя, а я вынужден был изменить и скрывать свое в то время, когда оно не было мной опорочено. Вот это и есть судьба. То, что от тебя не зависит. Остальное – ты сам и твоя биография с собственным почерком. Или ты заурядная шпана и серость, или ты нормальный и не лишний в жизни человек, а это уже достойно. Стал ли я таким? Думаю, да.
Как-то очень давно, в пятидесятые годы, совершенно случайно и невольно я услышал, как наблюдательная и опытная пожилая женщина, ныне покойная Людмила Алексеевна Полонская, прошедшая школу в ГУЛАГе, сочувственно дала мне характеристику – «человек с обнаженными нервами».
Моя несдержанность была часто причиной неоправданных обид хороших людей и запоздалыми моими сожалениями.
Благодарю Бога – я еще не утратил способность к покаянию, что и переживаю наедине с собой.
Беспокойного желания изменить, прожить иную жизнь у меня теперь нет. Я думаю, все на своем месте. Чтобы требовать, надо прежде заслужить.
Я все еще хочу жить, при этом смерти не боюсь.
Разве это плохо? Это здорово, хорошо!
На границе жизни и смерти хочу сказать: я многим сочувствовал. Многих люблю. Многих огорчил. Стал меньше злым после того, когда понял, что злой. Все мы должники друг другу. Простим?
Тяжел груз опоздавшей признательности и любви. В пору моего детства в школах не учили нас библейской мудрости: чти отца своего и матерь свою. Наоборот. Нам с тупой жестокостью вбивали в сознание мысль, что жизнь родителей была неправильной, бессознательной, надо жить по-иному.
Красные дьяволята и Павлик Морозов были эталонами нового человека. Мало кто понимал, что это свидетельство глубочайшего невежества, отпадение от основ человеческой культуры. А тех, кто это знал или кто об этом догадывался, без промедления и помех уничтожали. Слова «красный террор» были самыми употребительными в политическом жаргоне.
