Через пятнадцать лет я оказался на могилах матери и сестры Миры. Мусор из моей головы понемногу жизнь вытряхивала. Я принес на их могилы беленький деревянный крест, изготовленный мужем сестры Нади, Александром Филипповичем Гомзяковым, написал слова арии Владимира Дубровского на его грани, вспомнил эту грустную мелодию и долго и горько плакал. Плакал обо всех, обо всем случившемся с ними и со мной.
«О дай мне забвенье, родная».
Теперь я молюсь о другом: не дай Бог мне забыть того, что было. Оно все дорого и свято. И я опять со слезами пытаюсь остаревшим голосом воспроизвести ту чудную мелодию:
Когда я бываю в своей деревеньке, меня неудержимо тянет в поле и лес, где я бегал босым или в уледях.
…Жадно ищу тропки тех лет. Пытаюсь узнать в лицо уцелевшие старые деревья, друзей неласковой моей юности, и погружаюсь в сладкую истому воспоминаний.
Нет! Этого забыть не можно.
Вот только слезы у меня стали близко.
На вопрос: «Что патриотизм, что любовь к Родине?» – я невнятно отвечаю: «Это то, без чего жить трудно, это то, почему кулик из теплой Африки весной обязательно и непременно летит только на свое болото, то, почему рыбки из океана возвращаются только в свою речку».
В наше время сентиментальные чувства вытесняются неуважительным хамством повсеместно и постоянно.
Приходится решать, надо ли «давать сдачи». Отвечаю: надо «давать сдачи», непременно и не скупясь, а иногда давать авансом по зубам, и это принципиально. Иначе не выживешь.
В обществе, где все отношения подчинены интересам классовой, а в сущности, корпоративной, олигархической борьбы, только наивные люди думали, что сыск – не главный рычаг управления народами.
Он был главным и универсальным инструментом управления и в рабочей курилке, и в Политбюро. Члены Политбюро и ЦК партии знали это и боялись. Простые, добропорядочные люди о нем не думали, чтобы не портить самочувствие, и работали.
Я всегда считал, что моя персона должна вызывать повышенный интерес у сыска, и не ошибся.
В конце 1953 года я познакомился с сотрудником третьего отдела управления лагеря Печорстроя Масловым. Он был плохим чекистом, из нарушителей военного Устава авиационных войск, и признался мне в том, что его тяготят обязанности сыска, но он не может уволиться по-доброму. Мы с другом подсказали ему, что есть только один способ: надо начать симулировать легкомыслие, пьянствовать, и тогда тебя уволят.
Так и произошло.
В 1960 году, уже после XX съезда ВКП(б) и речи Никиты Сергеевича Хрущева, после не очень понятной реорганизации органов госбезопасности на меня снова вышли их сотрудники.
Понял я это однозначно. Мое оппозиционное отношение к теориям и идеологии Маркса – Ленина надо было оформить без признаков давления и угроз, через зафиксированные на звукозапись диалоги. Беседы эти велись в специальной, закамуфлированной под частное жилье квартире.
Расчет был на мою манеру искренне выражать свои взгляды. Тут они не ошиблись, но меня от нового суда и кары спасло время наступивших перемен. Кроме этого, я активно старался навязать моему собеседнику «куму» свое мировоззрение, всячески доказывал несостоятельность и порочность управления обществом полицейскими методами.
В этот период (и именно в том году) я серьезно штудировал сочинения Леонида Андреева и настойчиво рекомендовал ему их читать. Особенно старался я доказывать, что профессионализм служебный, сыскной деформирует ум и портит человека.
Слежка за мной усилилась. В том же году, в августе, когда я приехал в отпуск в г. Горький, они были неосторожны при передаче меня местным гебистам, и я это заметил. Спустя несколько месяцев я узнаю, что мой «кум» скоропостижно умер, и моя карьера сексота с псевдонимом «Дмитрий Ларин» закончилась бесславно и бесплодно, огорчив и рассердив одного из начальников этого органа. Фамилии героев событий я не могу называть, не желая никого огорчить. Названый Масловым также не Маслов.
А. И. Солженицын в книге «Архипелаг ГУЛАГ» пишет: «Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзьями на примечательную заметку в журнале „Природа“ Академии наук.
Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда – замерзший древний поток, и в нем – замерзшие же представители ископаемой фауны. Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал ученый корреспондент, что присутствующие, расколов лед, тут же охотно съели их.
Мы сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточенной поспешностью кололи лед; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.
