Возвращаясь из леса, с охоты, через кладбище, я непременно просиживал там подолгу. Кладбищенская тишина особого рода, и кладбище – не мертвая пустыня, а обиталище духов. Туда нужно ходить одному.
О них я непрерывно буду упоминать, если мое повествование продлится: память сердечная крепка и долга. Историческая память поколений коротка и порой недостоверна.
Всем не равно дано прожить и совершить. Но все мы должники друг другу, все виноваты. И не следует выдумывать и объявлять права на какую-то свободу духа, что так стало модно. Мы поймем это, но очень поздно, успев «накуфарничать» массу ошибок и непристойностей.
«Берегите молодость, ребятушки», – поют опоздавшие, утирая неопрятный свой нос.
В 1937 году меня заключили в ГУЛАГ, в 1948 году я вынужден был сам прийти и просить: «Возьмите меня. Я не сбегу. Меня даже охранять не надо».
Наш брак с Паней не назовешь романтическим. Это был брак гнездовой, брак «по расчету»: нам было по 30 лет. Паня, солдатская вдова с дитем, расставшаяся с первой любовью пять лет назад, еще не успевшая пожить благополучно. Я, бродяга по обстоятельствам, каторжник и правопреступник. До 30 лет я жил по воле волн социальных бурь, ни разу не успев ощутить личную независимость.
Теплилась надежда еще пожить хорошо. Мы создали семью. Нам стало легче. Больше приобрел я. Новые заботы главы семьи я старался исполнять хорошо. Теперь, когда остался один, вижу, что это можно и нужно было делать гораздо лучше. Возникает обжигающая боль раскаяния, боль вины перед Паней. Опаздываем мы уразуметь невосполнимость и невозвратимость творимого. Одно утешение, что могло быть хуже, но это не оправдание.
Я часто езжу к Пане на кладбище и, конечно, даю волю слезам. После этого легче на сердце. Прости меня, моя девочка. Прости. Я долго еще буду повторять – «моя девочка, моя девочка», разговаривая с твоими вещами. Невыносимо думать, что мы не встретимся никогда и нигде.
…Освоение, обживание нового места работы и быта удавалось нам с Паней без отчаяния потому, что мы шли по жизни от худшего к еще худшему или от худшего к лучшему. Оставшись одна с двумя полуголодными детьми и без денег после моей высылки из Архангельска, она по моему настоянию нашла в себе силы поехать ко мне, не зная, что ее ждет здесь, какие испытания. А их было свыше сил человека.
О них я не могу говорить, потому что чувство жалости к Пане невыносимо. Оно лишает рассудка. Хочется бросить эту писанину, убежать, упасть на ее могилу, просить прощения и благодарить. Дорогой мой человек, Панюшка, я хочу с тобой встречи все равно где. Приливы таких чувств теперь будут до конца моих дней.
Мы начали свою жизнь в проходной комнате рабочей конторки прорабов, затем в маленькой десятиметровой комнате недостроенного деревянного четырехквартирного дома, в котором жили десять семей. Через десять лет нам отдали еще одну комнату, и мы прожили там 42 года. Были вокруг хорошие люди, а были и такие, которые считали нужным напоминать мне о положении высланного и о моем преступном прошлом.
Все наши молодые силы истрачены на то, чтобы выжить. Сильная, несчастная моя Паня, зачем ты согласилась на союз со мной? Я благодарю тот миг, тебе вряд ли есть основание это делать. Умирала ты тяжело, молча. Простила ли ты меня, я не знаю. От того и мучаюсь.
Как-то давно, лет шесть назад, по просьбе сотрудника «Двинской правды» Эмилии Арсентьевны Завгородней к женскому дню 8 Марта я написал статью. Ее текст без изменений я хочу привести здесь.
В силуэтах моих современниц нет черт тургеневской Аси или пушкинской Татьяны Лариной. Да и откуда им взяться? Жизнь сформировала их другими, но не лишила достоинства. О ком же говорить? О всех женщинах, глядя на свою жену. Удобно ли? Вполне. Во-первых, это типичная биография русской женщины. Во-вторых, разве говорить с уважением о жене – неприлично?
В 1928 году все человеческие права были брошены злой волей на алтарь идеи «светлого будущего» и там сгорели. Напасть эта не обошла и женщин. Мои юные сверстницы из крестьянского сословия с 14 лет, а частенько и раньше (смотря по росту) жестоко эксплуатировались на лесоразработках. Этой участи миновали лишь замужние, кормящие грудью ребенка.
Худенькие, неумелые девочки в бедной одежонке и обуви, по пояс в снегу, в дождь и слякоть рубили, валили, возили и сплавляли лес.
Работа в колхозе за палочки-трудодни тоже не была радостью.
Деревенские девушки старались изменить свою жизнь, перебравшись в города, на предприятия. До введения строгого паспортного режима в 1934 году им это удавалось.
