М а к с и м. Как же, передумають! В городе храм взорвали — не нашей развалюхе чета. Сказывають, в нем сам Александр Невский или другой какой князь то ли крестился, то ли венчался. Думаю, так оно и было, если развалины того храма теперь как ценность великую охраняють.
Появляется О л ь г а. Выходит из избы и А н ю т а. Обе встревожены.
С т е п а н. Что это вы?
О л ь г а. Председатель звонил. Начальство прилетело. Сегодня будем закладывать комплекс.
С т е п а н (беспомощно опускается на лавочку у звонницы). Значит, все под бульдозер?!
М а к с и м. Выходит, не дошли наши телеграммы до высоких столов, до умных голов…
А н ю т а. А может, пропади оно все пропадом?! Вам уже на этом свете жить осталось… (Осеклась.)
М а к с и м. Тьфу, ты… Сколько живем, столько воюем… И колокол этот в дезертирах еще не был. (Кричит.) Не был! (Берет за веревку била и неожиданно бьет в набат.)
Сцена затемняется. Тревожно, надрывно гудит колокол.
IIВ деревянной церквушке, продуваемой всеми ветрами, однорукий, еще не старый М а к с и м, в поповской рясе явно с чужого плеча, затыкает узкое, как бойница, окошко. Г е р а с и м — рослый худой мужчина, очень похожий на Степана, в рваной фуфайке поверх черной и не менее рваной, чем фуфайка, рясе, растапливает печку, сделанную из железной бочки, труба которой выведена в другое окно-бойницу. Раздув огонь и протерев заслезившиеся от дыма глаза, он откашливается и начинает распеваться. С улицы слышится густой бас колокола, зовущий к заутренней.
Г е р а с и м. Госпо-ди-и-и, по-ми-луй… Госпо-ди-и-и, по-ми-луй… Госпо-ди-и-и, по-ми-лу-у-уй…
Кто-то стучит в дверь церквушки, но ни поп, ни диакон не спешат ее открывать. Каждый занимается своим делом.
М а к с и м. Герасим, не гогочи, отопри и к политинформации готовься.
Г е р а с и м (невозмутимо). И сам отопрешь, не сломаешься. (Опять распевается.)
М а к с и м (терпеливо). Отопри и хватит выть!
Герасим открывает дверь. На пороге появляется парнишка лет шестнадцати в очках-кругляшках. Это сын Герасима — С т е п к а.
Г е р а с и м. Чего тебе, сынок?
С т е п к а (одним духом). Немцы!!!
М а к с и м. А-а-а, еж им в глотку…
Г е р а с и м. А мы вместо тревоги заутреннюю вызваниваем?!
С т е п к а (с готовностью). Я сейчас отбой ударю…
М а к с и м. Не суетись, Степан! Поздно уже. Только паники наделаешь… Сколько их?
С т е п к а. Один.
М а к с и м. Тьфу, еж тебе…
Г е р а с и м. Ну и слава богу, что один! И неча в храме сквернословить.
М а к с и м. Не можеть в партизанской зоне нормальный немец в одиночку ходить…
С т е п к а. А если разведка?
М а к с и м. Все равно, один не можеть!
С т е п к а. Так двое же еще в кустах на кладбище притаились…
М а к с и м. Вот это уже другой коленкор. Герасим, раздувай кадило — и живо!
Скрипят петли дверей, и в церковь входит закутанный платком поверх пилотки н е м е ц с автоматом на шее; на глазах очки, под носом усики.
Н е м е ц. Гутен морген, гросфатер! (Подает руку Максиму.) Гутен морген, фатер! (Подает руку Герасиму.) Гутен морген, энкель! (Здоровается со Степкой.)
Необычное поведение немца шокирует «служителей культа». А он тем временем не спеша обходит церквушку, какое-то время рассматривает резные «царские врата», надолго задерживается у иконы божьей матери с младенцем, потом подходит к печке и долго греет руки над ней.
М а к с и м (заискивающе). Что, панок, зимно? Кальтно?
Н е м е ц. Дер винтер, дер кальт, дер шайзе.
М а к с и м. Переведи, Степа.
Г е р а с и м. Коли опять за яйцами, то скажи: откуда же зимой яйца?
