Раннее утро. С высокого замчища открывается чудесный вид — широкий заливной луг голубой подковой огибает река. У подножия замчища — несколько курганов, заросших березняком. На самом замчище, перед небольшой площадью, расступилось несколько крестьянских изб. Чуть в стороне от них — неказистая церквушка без креста. Перед ней — невысокая подремонтированная звонница. С т е п а н — худой, рыжеватый, с большим кадыком и острым носом человек в очках-кругляшках, и совсем белый, маленький, однорукий дед лет под девяносто по имени М а к с и м с помощью примитивного полиспаста подтягивают на перекладину звонницы довольно внушительных размеров и веса почерневший от времени колокол.
Из избы выходит О л ь г а — молодая, красивая девушка.
О л ь г а (наливая воду в умывальник). Здравствуйте, дедушка Максим! Доброе утро, дедушка Степан!
С т е п а н. Здравствуй, милая!
М а к с и м. Здравствуй, красивая!
Появляется М и т ь к а по кличке Зэк — молодой еще мужчина со всеми признаками алкоголика.
М и т ь к а (Ольге, мимоходом). Привет советскому учительству! (Старикам.) Тужитесь, божьи одуванчики? Рупь шесть на «чернила», и Митя автокраном поднимет этот котелок на недосягаемую высоту.
М а к с и м. Проходи, Митя. Проходи, родной, не задерживайся.
М и т ь к а. Ну и хрен с вами! Надрывайте пупы, старые жмоты. (Уходя.) А Дмитрий Осипович это запомнит…
М а к с и м. Не получился у Осипа сын. Не получился. Одно слово — Зэк.
Из избы выходит пожилая крестьянка. Это А н ю т а.
С т е п а н. Осип по инвалидности своей пил, а этот?!.
А н ю т а (Ольге). Телефон там… Председатель, кажись.
О л ь г а. Спасибо, мама. (Уходит в избу вместе с Анютой.)
Закрепив веревку на перекладине, Максим проводит рукой по краю колокола, очищая его от налипшей земли, и натыкается на щербину. Видимо, она и наводит его на мысль.
М а к с и м. Я так думаю, что наш котелок царь-колоколу правнуком приходится.
С т е п а н. Сам ты — котелок… Прадедом он ему приходится, а не правнуком.
М а к с и м. Да ну?!
С т е п а н (подвязывая к колоколу било). Вот те и гну. А царь-пушке — одногодком.
М а к с и м. А тебе откуда знать?
С т е п а н. Темный ты у нас, Максим Захарович.
М а к с и м (не сердясь). Я темный, як пробка, а ты светлый, як бутылка.
С т е п а н. Взял бы глаза в руки да почитал. (Читает литеры, отлитые по краю колокола.) «Мар-тин ме-ня сливал в ро-ку тысяча пятьсот восемьдесят пятом». (Дотрагивается до литер тыльной стороной ладони, вроде надеется ощутить тепло.)
М а к с и м (удивленно). Скажи ты?! А я думал тут по-немецку…
С т е п а н. Литеры немецкие, а написано по-нашему. Вот гляди: «Навечна па-мять бла-го-вер-но-го христо-люби-вого вельможного пана Во́йны…»
М а к с и м. Фамилия у пана дивная — Во́йна… Как у нового участкового…
С т е п а н. Ничего дивного. Паны — Во́йны, мужики — Могильницкие. (Философски.) Богу — богово, кесарю — кесарево…
М а к с и м. Известно, сколько живем, столько воюем.
Слышится быстро нарастающий звук вертолета. На какое-то время машина зависает над площадью. Максим и Степан что-то кричат друг другу. Вертолет улетает.
М а к с и м. Опять, должно, храм наш на кино снимают, еж им за пазуху. Или как думаешь?
С т е п а н. Сначала снимут, а потом взорвут. Или же взорвут, а потом снимут.
М а к с и м (в тревоге). Можеть, еще передумають?
С т е п а н. Может, и передумают…
