А свой голос он умел изменять как угодно, любой артист позавидует. Любимым оружием его был безмолвный и не знающий промаха кинжал.
— Входи, входи, Ефрем! Только голову нагни, а то крышу проломишь, — сказал Геловани человеку в бурке, подошедшему к шалашу.
— Сейчас, батоно!
Двалишвили скинул бурку, снял висевшую на руке плетку и в самом деле не вошел, а с трудом втиснулся в шалаш. Это был рослый, широкий в плечах, крепкого сложения человек.
— Ефрем, мы должны одеть в траур жену одного человека из здешней деревни! — сказал Геловани.
— Что же, в траур так в траур! — отозвался Двалишвили.
Голос у него был сиплый, надсадный.
— Тарасия Хазарадзе знаешь?
— Слыхал о нем. Только встречаться не приходилось.
— И в лицо его не видал?
— Нет, батоно.
— Ничего, мой человек ему покажет, — сказал Барнаба.
Каждый день спозаранку Тарасий Хазарадзе уходил из дому. Он нарочно не замечал черную от навоза лужайку, обглоданные кусты сирени в саду, двор, заросший крапивой, которая обступила лестницу остекленного балкона, словно собираясь войти в дом. В саду стояла беседка; раньше она была увешана тугими, тяжелыми виноградными гроздьями. В этой беседке Тарасий любил принять гостей, осушить чарку вина. Но теперь оставленная без присмотра коза ощипала до последнего листика пущенные по столбам лозы. Покосившиеся колья изгороди, казалось, простирали руки, умоляя прохожих помочь им подняться. Тарасий не собрался даже привесить дверь к нужнику.
У Минадоры был грудной ребенок. Она едва успевала смотреть за шелковичными червями, готовить пищу и прибирать в доме. Помощников у нее не было. Домашнее хозяйство настолько поглощало ее, что она даже не смогла осенью, во время сбора винограда, съездить в свою родную деревню. Вечером, когда куры взлетали на деревья, устраиваясь на ночь, она в изнеможении валилась на постель. Едва хватало сил расстегнуть платье, чтобы дать грудь ребенку.
На осеннем небе всходила полная луна. С улицы доносился смех женщин, идущих на спевку клубного хора. Чем она хуже своих ровесниц и подруг? Дай ей волю — она будет петь с утра до вечера, бог не обидел ее голосом… Горько было на душе у Минадоры.
Минадора некоторое время терпела, чтобы не мешать Тарасию в его делах. Она работала, стиснув зубы, чтобы не обмолвиться недобрым словом. Но весной, когда приехала мать Минадоры, все пошло по-другому. Старуха не давала покоя дочери, жужжала, как комар над ухом, твердила одно и то же:
— У тебя муж председатель, а работаешь ты больше любой батрачки. Посмотри, на кого ты похожа! Взял бы Тарасий работника в дом, пожила бы по-человечески.
— Нельзя так, мама. Ведь он не кулак какой-нибудь, — говорила Минадора.
— Ладно, ладно, посмотрим, что можно и чего нельзя, — сердито ворчала она.
Тарасий с утра до вечера пропадал в долине. Он готов был спать на ходу, лишь бы не возвращаться домой. Разъяренная теща не давала ему сомкнуть глаз:
— Спишь? Чтоб тебе заснуть и не проснуться! Нужно что-нибудь решить, не то я заберу Минадору с детьми к себе, а ты живи тут, как хочешь.
Тарасий не хотел ссоры. На раздраженные речи тещи он отвечал спокойно, обещая ей, что после сбора урожая все пойдет иначе, что он будет свободнее и сможет помогать Минадоре. Но унять старуху было невозможно. С самого утра, словно мартовский мокрый снег, начиналось ее сердитое ворчание, и никак нельзя было дождаться конца непогоды.
Год тому назад в Земоцихе приезжал агроном Гегелия. После его посещения хозяйство артели заметно усложнилось. Нелегко давалось разведение чая и цитрусов крестьянам, привыкшим из года в год сеять кукурузу и фасоль. Но агроном не унимался. Однажды вечером он соскочил с лошади у артельного двора и прислонил к изгороди аккуратно увязанные саженцы.
— Нужен еще участок.
— Нет у меня земли, — коротко отрезал Тарасий. Злость поднималась в нем, он чувствовал, что сегодня не обойдется без ссоры.
Ладо помял на ладони крупно нарезанный табак и свернул папиросу.
— Одолел меня ревматизм! Не могу выпрямиться. Взял я отпуск на две недели, но в Цхалтубо так и не попал, не было времени: дважды ездил в Чакву, чтобы достать эти редкие саженцы.
Тарасий протянул к нему обе ладони.
— Разве что сюда посадишь их, а больше у меня нет ни одного свободного участка.
— Если бы ты знал, какие сорта…
— Слышать не хочу!
— Только полгектара! — поддержал агронома Меки.
Председатель колхоза искоса поглядел на заведующего питомником.
— В долине птице негде сесть.
— Я рассержусь, Тарасий! — сказал Гегелия.
— Дождаться бы такого дня!
— Значит, кончилась наша дружба?
— Кончилась, — спокойно подтвердил председатель колхоза. — И вообще я пожалуюсь на тебя в уездный комитет; для чего тебе дали отпуск — чтобы ты лечился или чтобы ездил за саженцами?
Агроном молча мял в губах потухшую папиросу. Тарасий сунул руку в карман.
— Дать тебе огня?
— Ничего от тебя не хочу!
— Кончено?
— Кончено!
Лошадь потянулась губами к саженцам. Меки схватил волочащуюся по земле уздечку, но вдруг остановился и бросил на Тарасия лукавый взгляд:
— Дать ей съесть?
— Дай, — равнодушно ответил Тарасий.
