Нудный был человек Георгий Джишкариани. На лбу его постоянно лежал отпечаток тревожных мыслей. Ко всему относился он недоверчиво и был осторожен в своих поступках, словно человек, не раз обманывавшийся в ожиданиях. Беря в руки мотыгу или топор, кувшин или чашку, он, казалось, боялся, что взятый предмет тут же развалится на части. Даже ходил он так, точно ступал не по земле, а по узенькому мосту над пропастью. Увидев впервые трактор, он тут же решил, что машина не будет работать. Когда посадили чайные кусты, он утверждал, что они не вырастут. «Не выйдет», «не вырастет» — эти слова были у него всегда на языке. Это он решительно возражал против приема в «Зарю Колхиды» бедняков, не имеющих ни кола ни двора, и лишь прошлой осенью, когда артель собрала богатый урожай, перестал упрямиться. На собраниях он обычно молчал. Но если только Меки начинал требовать земли для разведения новых растений, он вставал, сгребал свою красивую, подстриженную бороду в кулак и коротко бросал:
— А если артель распадется? Что тогда? — Больше он ничего не говорил, словно боялся, что если добавить хоть слово, то сам распадется на части.
Георгий Джишкариани был хорошим хозяином. Когда зной начинал сушить землю, он поутру до света спешил в поле, чтобы успеть вспахать хоть полкцевы раньше, чем высохнет роса. Он сердился на сонливых соседей, которые опаздывали выйти в поле и потом с трудом ковыряли окаменевшую почву. И все же в работе его не было огонька. Казалось, он трудился только потому, что сидеть без дела ему еще тягостнее, чем работать. Проходя мимо питомника, он неизменно говорил про себя:
«А что, если артель распадется?»
Однажды на собрании в клубе обсуждали план сева. Меки заявил, что под многолетние культуры нужно отвести больше земли. Джишкариани тотчас же попросил слова. Поглаживая свою красивую бороду, он начал:
— А если артель распадется? Что тогда?
Его густой бас неторопливо разлился по помещению:
— …Сын расходится с отцом, единокровные братья тянут в разные стороны, как упрямые быки… Чем мы лучше других? Может ведь случиться, что и мы не уживемся вместе! Тогда, друг сердечный, вот эту кукурузу, которую я полил своим потом, я выкопаю с корнями и отнесу домой. Труда это для меня не составит. А что я буду делать с твоими апельсиновыми деревьями и чайными кустами? Сначала возись с ними, как с детьми, лелей и выращивай их… А потом, когда они вырастут и запустят корни глубоко в землю, поди попробуй вырыть их оттуда! Что же мне, бросить их и оставаться ни с чем? Нет, друзья, крестьянин не может бросить плоды своего труда! Что же выходит? Хочу я или не хочу, а должен до смерти бегать вокруг этих деревьев, как козел на привязи… Да ведь не козел же я в самом деле!..
Он говорил не торопясь, искренность придавала силу каждому его слову.
Меки следил за Ушверидзе, который поместился перед самой сценой. Тот сидел, опустив голову, и поправлял на икрах ноговицы. Потом Ушверидзе тихонько встал и пересел назад. Может быть, Джишкариани высказал и его сокровенные мысли?
Председатель артели с трудом согласился отвести два гектара пустоши под чай. Меки не мог понять, почему Тарасий задерживает разведение этих бесценных растений.
Члены артели косо смотрели на питомник. Для этих сомнительных опытов им было жаль земли, расчищенной с таким трудом. Может быть, Тарасий поддался настроению крестьян? Меки стал внимательно приглядываться к нему, но не заметил ничего такого, что утвердило бы его в этих подозрениях. Председатель артели пристально следил за тем, как идут дела в питомнике, и всячески помогал Меки развивать опытное хозяйство. Но если юноша просил новых участков под свои саженцы, Тарасий вдруг становился скупым, и Меки казалось, что Тарасий утратил свою обычную смелость и ни о чем, кроме фасоли да кукурузы, не хочет думать.
Как-то раз, проходя мимо питомника, Тарасий заметил, что листья чаквинских саженцев обведены по краю узкой бледно-желтой каемкой. Это были признаки начинающегося увядания. Тарасий кликнул Меки и посоветовал ему удобрить землю в питомнике рионским илом.
— На свете нет реки, ил которой был бы так богат солями, как рионский! Не откладывай в долгий ящик, не то зачахнут твои деревья!
— А ты чего печалишься? Погибнут — тебе меньше заботы!
— Эх, мой милый Меки! — сказал Тарасий, пряча улыбку в черных усах. — Тебе и твоему старику агроному, должно быть, все кажется, что я не знаю цены этим деревьям… Но вы-то за ними леса не видите! На весь мир смотрите со своей колокольни, да только невысока она у вас!
— А твоя колокольня высока? — вспылил Меки. — Что-то я этого не замечаю.
