— Моя колокольня? — Тарасий на минуту задумался. — Послушай-ка меня, Меки. Вчера у Левана Кинцурашвили родился третий ребенок. Я поздравил его, а он отвечает: «Не с чем поздравлять, Тарасий! Голод — плохая нянька, дитя не убаюкает». Вот о чем сейчас надо думать, Меки! Два хороших урожая, только два урожая, чтобы поставить артель на ноги, чтобы люди поняли, какая сила в коллективном труде… Это сейчас главное. А когда мы этого добьемся, ты увидишь, с какой радостью крестьянин понесет домой твои саженцы. Вот она, моя колокольня.
— А я-то думал… — смутился Меки.
— Ты думал, что Тарасий Хазарадзе отсталый человек, что его пора уже выкинуть на свалку? Нет, братец, мне отставать от жизни не полагается. Дай срок, мы еще выпустим на простор твои саженцы, распахнем перед ними ворота во всю ширь.
Саженцы оказались капризными, как невесты. Одни росли не по дням, а по часам, другие, непонятно почему, хирели.
— Как держать у себя во дворе такое прихотливое растение! — посмеивались крестьяне и лицемерно изъявляли сочувствие Меки, как будто в питомнике у него лежал покойник…
Пошли пересуды — досужие люди все чаще толковали о питомнике. Меки выбивался из сил, словно бык в одиночной запряжке, чтобы постичь тайну ухода за новыми растениями. До сих пор он производил прививку, как его научил агроном Гегелия. Сначала он делал на коре дичка крестообразный разрез, потом брал глазок привоя, раздвигал тупой стороной ножа кору на месте разреза и сажал под нее взятую почку. Саженцы, привитые таким старым способом, не всегда бывали удачными. Прежде чем Меки успевал приставить глазок, ветер высушивал насечку на подвое. Говорят, нужда заставит в гору побежать. Так случилось и с Меки. Он задумал так изменить способ прививки, чтобы глазок как можно скорее срастался с дичком.
— Хочешь мир перевернуть, парень? Не выйдет! — сказал Аслан Маргвеладзе, когда юноша поделился с ним своими мыслями. — Не помогут твои опыты. Земля не принимает, наша земля! Нужно слушаться земли.
— А по мне, так земля должна слушаться нас, Аслан, — заявил Меки с уверенностью.
— Пошел ты! — закричал на него Маргвеладзе.
Никто не смел при нем непочтительно отзываться о земле.
Аслан Маргвеладзе был умный, уверенный в себе крестьянин. Его проницательные глаза, казалось, говорили собеседнику: «Все равно, братец, ты знаешь не больше моего!»
Весной Меки показал Аслану хорошо прижившиеся деревья.
— Да что я, француз, чтобы разводить апельсины? — усмехнулся Маргвеладзе и так решительно махнул рукой, что Меки не стал вступать с ним в спор.
Соседи смеялись над Асланом. Он поставил нужник в огороде и трижды в году переставлял его с места на место.
— Для земли хорошо! — бормотал он про себя.
Иные ленивцы не собирали навоз, Аслан же кружился над ним, как пчела, бережно хранил его и вывозил весной в поле.
После сбора урожая, покончив с осенними работами, крестьяне победнее уходили на Лехемуру, чтобы заработать деньги рубкой леса. Более состоятельные отправлялись к родне погостить, весело провести время. Аслан был человек с достатком, но без дела сидеть не мог.
— По умению человеку и цена! — говорил он. Надев охотничьи сапоги и положив на плечо лопату и кирку, Аслан уходил со двора. Во время ноябрьских дождей воды Ухидо становились густыми, как каша. Река несла с собой массу ила. Стоя по колено в жидкой грязи, Аслан выкапывал у себя в поле глубокие ямы, проводил к ним канавы и пускал речную воду. Во время весенней пахоты накопившийся в ямах ил перемешивался с почвой.
— Голову на плечах надо иметь, братец! Пораскинь умом и поймешь, что делать, — сказал он однажды Меки, когда тот обратился к нему за советом.
— Что же ты, в могилу хочешь унести свои секреты?
— Умные речи надо уметь слушать. Язык у меня не казенный, чтобы зря его трепать.
— Что же мне слушать, когда ты ничего не говоришь? Чего зря сердишься?
