«Она должна наконец понять, что и мир изменился, и я тоже не прежний Хрикуна — «Поди сюда, сбегай туда и молчи от рождения до самой смерти, как придорожный камень», — говорил он себе и работал не покладая рук, чтобы снискать себе доброе имя и этим покорить надменную девушку. Тарасий изумлялся его беспримерному трудолюбию и его непритворной скромности. Меки не мог пройти мимо поломанной изгороди — хотя бы чужой, — не поправив ее.
Хвастаться и вылезать вперед он не любил. Все, за что он брался, он делал исключительно добросовестно, и ему охотно доверяли трудные дела. Он постепенно становился одним из первых людей села.
И все же на сердце у него иногда бывало тяжело. В самом разгаре работы у него вдруг потухал взгляд, свет становился ему не мил.
— В чем дело, парень, что с тобой? Скажи мне, что тебя тревожит? — говорил ему Тарасий.
Но юноша даже ему, близкому другу, не смел открыть свое сердце. Он знал, что Тарасий не одобрит его любви к дочке Барнабы Саганелидзе. Меки отдавал все свои силы питомнику, проводил ночи напролет над книгами, старался забыть Талико — и все же постоянно думал о ней. Он смутно чувствовал, что это безрассудное увлечение грозит ему какими-то опасностями, но не мог совладать с собой и слепо отдавался уносившему его потоку…
А Талико прекрасно понимала, что творилось в душе Меки, и ни в грош не ставила его. Она ни за что не упустила бы случая надсмеяться над Меки, причинить ему боль.
Однажды Талико танцевала лекури во дворе клуба.
Был Октябрьский праздник. Множество народу собралось отовсюду. Талико танцевала сначала по-мужски. Это очень шло к ней. Чутье безошибочно подсказывало девушке, как сделать, чтобы в каждом ее движении были неотразимые кокетство и прелесть. Высокая, крепкая, кровь с молоком, она танцевала в своем плотно облегающем платье, свободно отдаваясь буйному ритму лекури. Потом вдруг медленно поплыла по кругу, и парни ястребами подлетали к ней, стараясь оттеснить друг друга. Не успел Чолика раскинуть руки, как увидел перед собой спину кузнеца, которого, в свою очередь, оттеснил Гигуца. Народ провожал побежденных танцоров насмешками.
Чубатый Варден дольше всех оставался в кругу. У него оказалось много союзников. То оттуда, то отсюда его предупреждали о приближении соперника, и он танцевал, тесно прижавшись к плечу девушки, чтобы не подпустить никого.
— А ну-ка, посмотрим! — крикнул Меки.
Ведь недаром же Дахундара учил его танцевать. Вовек не забыть ему те осенние ночи, когда на кладбище гремела музыка, — не щадя своих ладоней колотил Дахундара по жестяному ведру, а он, Меки, раскинув руки, стремительно мчался по кругу — со стороны могло показаться, что мертвецы в эту воскресную ночь встали из могил и затеяли хоровод.
Меки подтянул сапоги, туже завязал пояс, потом чуть пригнулся и вдруг, точно пловец из-под воды, вынырнул между танцующей парой. Раскинутые руки его, словно крылья, обвили Талико.
Девушка скользнула в сторону, обдав его волной ласкового и душного тепла, от которого у Меки захватило дыхание.
Появление юноши в кругу обрадовало всех. Песня зазвучала громче. Старик Вардосанидзе зажал посох между коленями и принялся бить в ладоши, но молодежь взяла такой бурный темп, что он не смог подладиться к ним, пробормотав: «Старость не радость», присел на камень.
Вот Меки снова настиг девушку. Вдруг Талико остановилась, опустила руки, обернулась к нему. На губах у нее заиграла насмешливая улыбка.
Меки хорошо знал эту злую улыбку… Сердце его сжалось… он ждал недоброго.
— Устала! — Талико засмеялась, поправила волосы и убежала из круга.
Песня смолкла. Все догадались: дочка Барнабы Саганелидзе сослалась на усталость только для того, чтобы оскорбить Меки. А тот весь помертвел. Однако он не прекратил пляску. Неловкое молчание нарушали лишь несколько его друзей, продолжавших бить в ладоши. Путаясь и спотыкаясь, словно медведь, вставший на задние лапы, бродил он по кругу. Уйти сейчас, с позором, он был не в силах. Его выручила Дофина.
— А ну, веселее! — крикнула она и стремительно влетела в круг, поплыла быстрым, дробным шагом рядом с Меки. Юноша выпрямился, расправил плечи, бросил на Дофину благодарный взгляд и пошел кружиться около нее, точно подхваченный ветром.
Из клуба они ушли рано. Возвращались по тропинке, которая тянулась среди полей.
«Скажу, — подумала Дофина, — скажу, что люблю, очень люблю, а если ты отвергнешь меня, безбожный человек, мои страдания не дадут тебе покоя. Погоди немного, успокоится мое сердце, и тогда все скажу».
Но ночь была светлая, как день, поблизости не было ни дерева, ни изгороди. Облитая серебристым сиянием, долина поблескивала росой. Идущих было видно издалека. И Дофина не решилась открыть Меки свое сердце. А еще она вспомнила, что девушке не подобает первой признаваться в любви, — могут и бесстыжей назвать.
Меки в задумчивости похлопывал гибким прутом по голенищу сапога. Время от времени он говорил что-нибудь незначащее.
