Увидев Меки, она перестала петь и пошла быстрее. На ней было белое платье. Казалось, по тропинке идет цветущее сливовое дерево. И эта статная, красивая девушка показалась Меки неуловимой, как сон, недоступной, как белое облачко, плывущее по небу.
Странное желание овладело им: сделать что-нибудь такое, чтобы эта заносчивая девушка почувствовала себя униженной, закричала, заплакала, хотя бы на миг показалась слабой и жалкой. Он загородил Талико дорогу и сказал:
— Не пропущу!
— Ну и не пропускай! — ответила Талико с лукавой улыбкой и даже, как показалось Меки, на мгновение замедлила шаг.
Мгновение это показалось Меки вечностью. Он ничего не сумел сказать, не посмел дотронуться до Талико. Неожиданная податливость девушки испугала его. На лбу у него выступили капельки пота.
Талико прошла мимо со спокойной усмешкой.
Правление артели постановило выдать Кириллу Микадзе вязку кровельной дранки для починки крыши его дома. Бежан Ушверидзе обиделся и заворчал:
— Все члены артели поправили свои дела! В каждом доме с утра и фасоль варят, и мчади пекут. Только для меня ржавого гвоздика жалеют.
Он не вышел на работу.
— Слушай, Бежан, смолол бы ты мне хоть немного кукурузы для цыплят! — упрашивала его жена.
Но Бежана выводил из себя стук молотка, доносившийся со двора Кирилла. По двору пробежал ребенок — он огрел его ремнем по голым икрам, пусть не мельтешит перед глазами. Замычала голодная корова — он швырнул в нее камнем.
Так он бушевал до вечера, а вечером оделся и пошел к Меки.
— Вставай, напиши мне заявление! — прокричал он над ухом дремавшего на тахте юноши и схватил его за локоть.
Меки тотчас же вскочил. Ему неприятно было прикосновение Бежана — всегда казалось, что у него не человеческие пальцы, а какие-то липкие щупальца.
— В чем дело? — спросил Меки.
— Ухожу из артели! Довольно с меня!
— Что ты раскричался? Садись! — раздраженно сказал Меки и пододвинул стул.
— Нет уж, не до того мне, чтобы сидеть тут с тобой! Того и гляди, крыша у меня в доме обвалится. Небось для меня не нашлось в артели ни одной дощечки, ни одного гвоздя… Садись и пиши!
Хитер же был Бежан Ушверидзе! Он не ушел бы из коллектива, даже если бы его стали силой выгонять оттуда. И все же он вечно ворчал, грозился, что уйдет, всячески старался высказать недовольство. «Недовольных больше ценят…» — думал он.
Расчет его оправдывался. В артели его берегли, точно капельку ртути, которую нужно донести до места на ладони. Ему первому привозили кукурузу с поля, первому привозили дрова из лесу. Он чаще всех пользовался артельной арбой. Брюзжание и жалобы стали его излюбленным приемом. Чуть что, он уже бежал к Меки с просьбой написать ему заявление о выходе из артели. Тот успокаивал его и не скупился на обещания: выход Ушверидзе из коллектива произвел бы в селе весьма неблагоприятное впечатление.
И Бежану Ушверидзе, хочешь не хочешь, уступали… Но в этот вечер Меки не сумел сдержаться. Довольно было с него и собственных забот. Он все еще досадовал на себя за то, что сегодня, поддавшись непонятному чувству робости, опять отступил перед Талико. Ему не терпелось избавиться от этого хитреца, чтобы остаться одному.
— Завтра поговорим! — сказал он, открывая окно. Ему было душно в тесной комнате.
— Садись и пиши, не то кто-нибудь другой мне напишет! — вскричал Ушверидзе.
Меки не стал отнекиваться. Вырвав лист из тетрадки, он написал требуемое заявление, сунул ручку Бежану и показал, где подписаться… Ушверидзе не ожидал такого оборота дела. Он осторожно положил ручку на стол и, вытянув шею, издали разглядывал покрытый каракулями листок. Вдруг он вспылил и закричал так громко, что собака во дворе отозвалась лаем:
— Теперь я вам уже не нужен, да? А я-то себя не жалел ради артели, готов был ходить в упряжке, как бык! Так-то вы оценили мой труд? И это называется — поступить по совести? Стоило мне заикнуться, как ты уже рад написать заявление! Язык-то ведь без костей, всякое слово может с него слететь. Чего не сболтнешь сгоряча! Ну, ладно, я уж до правды доберусь, не на такого напали!..
Он схватил заявление и, бранясь и ворча, сбежал по лестнице.
Дахундара надолго задержался в Хони. Он занялся перепродажей домашней птицы на базаре и вскоре удвоил свои пятнадцать червонцев. Известные хонские портные братья Соселия одели его с головы до ног. Он и впрямь был похож теперь на жениха. Мягкие козловые сапоги, суконные брюки-галифе, рубаха из плотной, блестящей чесучи — чего стоили одни ее пуговицы, сплетенные из белого шелкового шнурка и тесным рядом посаженные по краю высокого косого ворота.
