Некоторое время Барнаба молча смотрел на ночного гостя.
— Не ждал я тебя! Откуда ты?
— Прямо из Тбилиси. Вчера вызвал меня Геловани и духу не дал перевести… Положил мне в карман билет на поезд и послал к тебе.
— А что за спешка?
— Узнаешь из письма.
«На днях, — писал Димитрий Геловани, — большевики приступают к ликвидации кулачества. Спасай имущество… Все, что можно, припрячь, не то останешься гол как сокол. Да смотри, будь осторожен: если заметят что-нибудь, тебе самому несдобровать…»
Талико читала письмо медленно, нерешительно. Время от времени она искоса взглядывала на отца, удивляясь, как выдерживает сердце старика столько бед и треволнений.
Вдруг Талико запнулась, сделала вид, что не разбирает написанного… Ей стало жаль отца, она хотела смягчить выражения письма.
Барнаба сразу догадался о ее уловке.
— Читай точно, как там написано! Ничего не пропускай! Дай мне выпить этот яд до конца, чтобы и я также до конца отомстил моим погубителям, — сказал он и усмехнулся так угрюмо, что Талико сразу почувствовала: ее отец ничего не уступит врагам без борьбы — даже вязанки хвороста.
Барнаба и сам замечал, что назревают какие-то события. На селе шли таинственные разговоры, каждый день в исполкоме устраивались собрания. Партийный работник, приехавший из Кутаиси (его называли как-то чудно — «двадцатипятитысячник»), ходил по домам и призывал всех вступить в артель.
«…Видно, совсем собираются нас уничтожить!..» — подумал Барнаба.
— Мне понадобится в помощь еще один человек, Барнаба! — сказал Хажомия.
— Я пойду за Дахундарой, — сказала Талико.
Хажомия покачал головой:
— Нет, Талико… В деревне повсюду расставлены караульщики. Дахундару отсюда и с пустой арбой не выпустят, не то что с груженой. И мне самому тоже нельзя показываться.
Барнаба сидел, опустив голову, положив руки на колени, и пристально вглядывался в горящие головни, словно хотел заколдовать огонь в камине… Брови его были нахмурены, на лбу собрались складки. Видно было, что мозг его лихорадочно работает.
Долго сидел он так, уйдя в свои мысли. Наконец поднял голову и спросил дочь:
— Как ты думаешь, дома сейчас Меки?
— Где же ему быть среди ночи, как не дома? А зачем он тебе, отец?
— Он все еще любит тебя? — спросил с усмешкой Барнаба.
— В воду бросится по одному моему слову, — также с усмешкой ответила Талико.
Было уже за полночь, когда в дом Марты Гордадзе прибежала младшая дочка Барнабы Саганелидзе и сказала хозяйке, что Талико при смерти, что ей необходима немедленная помощь.
— Фельдшер говорит, — всхлипывала Кетино, — что нужно сейчас же, не медля ни минуты, везти больную в Кутаиси, иначе будет поздно. А Барнаба сам нездоров, да ему и не провести арбу по сугробам… Может, Меки поедет с арбой, отвезет Талико?
— Сейчас разбужу… Правда, он пришел усталый и только уснул, но в такое время надо помогать друг другу, — сказала Марта и быстро прошла в комнату постояльца.
Меки вскочил с постели. Его просят сопровождать Талико до Кутаиси? Да он поднимет ее вместе с арбой на руки и так обойдет весь свет! Он начал быстро одеваться, стараясь не шуметь, чтобы не услышала Дофина, спавшая в соседней комнате. С того вечера, как Дофина нечаянно обнаружила перед ним свое чувство, Меки, щадя ее, никогда при ней не заговаривал о Талико. В мгновение ока он оделся, зажег фонарь и, приложив палец к губам, подтолкнул Кетино к двери. Осторожно, на цыпочках, спустился по лестнице.
И все же, если бы Меки, прежде чем дойти до калитки, оглянулся назад, он увидел бы темную фигуру Дофины на заснеженном балконе. Долго стояла девушка, следя за удалявшимся огоньком фонаря.
В долине Сатуриа бушевал ледяной ветер. Старые липы скрипели, точно несмазанная аробная ось. Меки прошел во двор к Саганелидзе через виноградники. Не хотел он встретиться с Барнабой, но как назло тут же увидел у крыльца темную фигуру в бурке и услышал ненавистный голос:
— Пожалуйте!
Еще одно слово — и Меки повернул бы назад, но проницательный Барнаба сразу догадался, что не следовало ему выходить навстречу юноше, и исчез. Меки очутился в объятиях Элисабед. Она обвила его полными руками, благословляя и что-то бормоча. Меки с трудом понимал, что происходит.
— Что, плохо ей? Очень плохо?.. — спрашивал он, как в тумане.
В камине шипели сырые дрова. Кетино сидела со слезящимися глазами на корточках перед огнем и что было сил дула в поленья. Из ольховой коряги, вскипая и пенясь, выступала влага. Пламя вспыхивало, тянулось вверх, словно поднимаясь на цыпочки, потом, скользнув по срезу полена, погасло. Ветер то и дело задувал в трубу и наполнял едким дымом полутемную кухню. Временами дверь распахивалась, и врывалось холодное дыхание заснеженных полей. Ветер пролетел по комнате, прихватив с собой остатки тепла.
Элисабед внесла графинчик с водкой и тарелку сулугуни.
