— Одевайся, не могу я в голого человека стрелять, — устало сказал Тарасий. Он все еще думал, что Двалишвили не пойдет на верную смерть, что он еще дорожит своей жизнью.
— Не пойду! Сказал — и хватит. И кончай разговор, Хазарадзе!
— Ради бога, не торгуйся со мной. Одевайся и шагай вперед!
— Нет, Хазарадзе, Ефрема Двалишвили ты живым в Чеку не доставишь.
— Не проливал я еще людской крови, Ефрем, не вынуждай меня!
— Стреляй… или отпусти… Уйду я из Грузии. Навсегда уйду!
Сперва оденься, потом поговорим.
Тарасий нагнулся, чтобы бросить Двалишвили одежду, и это едва не погубило его. Одним стремительным прыжком бандит перелетел куст смородины и бросился на Тарасия.
Знойное марево плавало над речными зарослями. Истомленные жарой голуби полетели к лесной опушке. Вдруг у самой реки прогремел выстрел. Голуби взмыли в поднебесье и повернули назад.
Известие о смерти Двалишвили поразило ужасом Барнабу Саганелидзе. Он не выходил из дому и сидел, запершись в кладовой, с того самого дня, как вернулся Тарасий.
Секретарь уездного комитета партии отнесся с доверием к чистосердечному рассказу председателя артели «Заря Колхиды» и тепло распрощался с ним.
Дахундару исключили из артели. Но хитрец, не дожидаясь собрания, исчез из села. Он решил перезимовать в Гоча-Джихаиши. К началу виноградного сбора Дахундара появился у кузнеца Элибо. Два дня он помогал собирать виноград, потом предложил свои услуги как давильщик.
Элибо принес мыло и горячую воду, чтобы Дахундара вымыл ноги.
— Ну и волосатые же ноги у тебя, будь ты неладен! — сказала с досадой жена хозяина, когда Дахундара засучил штаны и обнажил свои обезьяньи икры.
— На теле у меня волос еще больше. У несчастливого человека растут ногти, у счастливого — волосы, — спокойно ответил Дахундара.
Мыло и горячую воду вместе ему никогда не приходилось употреблять. Мылом он пользовался, чтобы натянуть узкие, мягкие имеретинские сапоги. А горячей водой он размягчал затвердевшие мозоли. Поэтому двух кувшинов воды оказалось мало для того, чтобы вернуть ногам Дахундары их природный цвет. Ему надоело без конца тереть и скрести свою кожу. Он удивлялся наивности хозяев, которые никак не хотели понять, что тратят драгоценное мыло на заведомо безнадежное дело.
— Вы, я вижу, хотите ошпарить меня! — рассердился он и ударил себя ладонью по икрам. — Это, дорогие мои, не грязь, у меня от природы такой цвет кожи. Не могу же я из-за вас пойти против природы.
И он уговаривал хозяев до тех пор, пока не убедил их оставить его в покое и не приносить третьего кувшина воды. Наконец он влез в давильный чан.
Кузнец мыл врытые в землю кувшины для вина. Жена его чистила орехи для чурчхел.
На дворе свистел восточный ветер. Под ветром поскрипывала отягченная плодами яблоня; время от времени перезрелое яблоко отрывалось от ветки и мягко падало на траву. Свинья, лежащая под забором, при этом беспокойно хрюкала, но ленилась подняться. Дахундара давил гроздья золотистого цоликаури. Булькая, струилось в кувшин густое, мутное сусло.
Наступил полдень. Хозяйка кончила варить гоми и, в последний раз помешав его, позвала мужчин.
Дахундара вылез из давильни. Хозяйка, посмотрев на его ноги, швырнула мешалку в котел и в ужасе вскочила со скамейки.
— Ой, ой, ой! Боже, что видят мои глаза! Вот какой он, оказывается, белый, чтоб ему лечь без причастия в черную землю! Смотри, смотри на него! Обманщик! А мы-то поверили, что у него от природы темная кожа! — кричала разъяренная жена кузнеца.
Виноградный сок и кожура сделали то, чего не смогли сделать мыло и вода.
— В самом деле, какой я, оказывается, белый, — удивился Дахундара и быстро опустил засученные штаны.
После обеда он прилег на лужайке, но не мог заснуть — все гадал, прогонят его или нет.
Неподалеку послышался горячий спор вполголоса. Кузнец и его жена лежали на циновке головами в разные стороны. Женщина, думая, что Дахундара спит и не слышит, говорила мужу:
— Испакостил вино, паршивец! Поддай ему коленкой и выставь за ворота! Ох, не видать ему добра, негодному!
— Теперь уже не расчет его гнать, — возразил ей муж. — Ноги-то у него стали чистые, пусть уж покончит с делом — винограду осталось немного.
«Нет, мужской ум все же лучше бабьего», — подумал обрадованный Дахундара и стал устраивать изголовье поудобнее. Теперь можно было и заснуть.
Дорого обошелся Элибо в тот год давильщик! Дахундара облюбовал его дом и каждый день неизменно являлся к обеду.
— Есть у меня, оказывается, и тесть и теща! — говорил он, присаживаясь к обеденному столу.
Элибо и его домашние не знали, куда от него деваться. Стоило залаять собаке во дворе, как вся семья вскакивала из-за стола… Детей выставляли во двор, а еду поспешно убирали. Злосчастный кузнец пускался на всякие хитрости: то обедал чуть не утром, то, наоборот, приказывал накрывать на стол уже в сумерках…
Однажды Дахундара пришел к кузнецу вечером, чтобы переночевать. Элибо схватился за кузнечный молот.
