— Не отравляй мне жизнь, скотина! Или мой дом — конюшня твоего отца? Что ты лезешь сюда, как в стойло? Отстань от меня, говорю тебе, не то в тюрьму из-за тебя сяду!
Испуганный Дахундара не посмел даже повернуться к нему спиной из страха, что кузнец пустит ему вслед свой молот, и пятился как рак до самого перелаза. Тут он перепрыгнул через изгородь и исчез. Пришлось ему снова вернуться в свою брошенную дощатую избушку. Он раскрыл дверь настежь, чтобы свет проник в самые темные, затянутые паутиной углы. В доме у него оказалось гораздо больше добра, чем он предполагал. Тут были молот, две лопаты, мотыга, железный лом, кирка без рукоятки. Где-то среди старья нашелся даже топор. За исключением кирки, все это было чужое, одолженное у соседей в те дни, когда он начал заниматься ремеслом могильщика. Но Дахундара никогда не забывал одной простой вещи: чужие или свои, топор и лопата остаются топором и лопатой и не теряют цены. Покупатель на них всегда найдется.
Он вынес инструмент во двор, почистил его, подправил, прикинул в уме, во сколько можно все это оценить, и вздохнул:
— Привык я к ним! Все равно что свои…
Вслед за инструментом он продал свою хибарку. Теперь уже у него не было ни кола ни двора. Старые друзья больше не хотели его знать, новых он не приобрел…
Когда начались дожди, он отправился в гости к Левану Варданидзе. У того во дворе была большая овчарка с обрезанными ушами. Пока свиней Барнабы Саганелидзе не угнали в лес, на желуди, собаке этой жилось весело: то она бросалась на застрявшую в изгороди свинью, то гоняла истошно визжавших поросят. Теперь же она целыми днями дремала. При виде Дахундары она взвыла от радости и бросилась к нему.
Варданидзе обтесывал жернов во дворе. Как и всякий грузин, он любил гостей. Стоило залаять собаке, как он уже выбегал во двор и устремлялся к калитке, чтобы встретить гостя.
Но на этот раз он даже не поднял головы. И ему, как всем, надоел этот бездельник.
Дахундара взглянул на собаку, бегущую к нему с оскаленными зубами, увидел, что за нею никто не идет, и тотчас повернул назад, на улицу.
В тот год до самой масленицы не было снега. Зато на масленицу он шел всю неделю; его навалило столько, что легкие крестьянские дома скрипели под ним. Хозяева не успевали сбрасывать снег с крыш. Всем селом еле-еле расчистили дорогу для дилижансов.
На дворе у Саганелидзе под тяжестью снега обрушилась крыша большого хлева. Барнаба позвал соседей и до вечера кое-как с их помощью переменил крышу. Когда все было сделано, Барнаба пригласил помощников к ужину. Усталые соседи недолго сидели за столом. Было еще совсем рано, когда гости пожелали хозяину доброй ночи и разошлись по домам.
Пока женщины убирали со стола, Барнаба сидел у огня и читал «Карабадини». Потом, когда его домашние ушли наверх, он накинул бурку и вышел во двор.
Шел снег. Медленно падали чуть заметные в темноте снежинки.
Барнаба спустил собак и, по своему обыкновению, обошел усадьбу. Осмотрев все замки и проверив все запоры, он заглянул в кладовую, где спал батрак, чтобы убедиться, что тот не забыл потушить огонь. Потом он, как всегда, шепнул собакам секретное слово и ушел в дом спать.
Он проснулся от стука. Кто-то настойчиво стучался в дверь галереи — по-видимому, ночной гость был уже здесь давно и успел потерять терпение.
Барнаба поднял фитиль в лампе, сунул ноги в калоши и вышел в галерею.
— Потуши лампу, Барнаба! — послышался снаружи хриплый голос.
— Кто там?
— Не узнаешь?
— Хажомия! — воскликнул старик, задул лампу и быстро отодвинул засов.
Хажомия не показывался в деревне с тех самых пор, как он стрелял в Меки. Димитрий Геловани увез его в Тбилиси — ему был нужен верный человек.
У Барнабы все внутри оборвалось, когда он услышал голос Хажомии. Неожиданный приезд Ухореза не предвещал ничего хорошего.
— Твой работник дома? — войдя в дверь, тотчас же спросил Хажомия.
— Дома. А что?
— Не хочу, чтобы кто-нибудь меня видел.
— Не бойся. Человек состарился у меня дома…
— Эх, мой Барнаба! — Хажомия снял с себя промокшую бурку и бросил ее в угол. — Теперь такое начинается, что и родному брату нельзя довериться.
— Не бойся, говорю! Я еще до света пошлю его на мельницу. Ни одна живая душа не узнает, что ты приехал. Ну и промок же ты, парень!
— Немудрено! Чуть ли не с самого утра прячусь на Чиоре. Все ждал, пока стемнеет, чтобы проскользнуть незаметно в село.
— Скидывай сапоги! Сейчас разбужу Талико, велю ей развести огонь в камине… Небось проголодался?
— Стаканчик водки мне бы не повредил!.. Озяб я.
— И водки выпей, и поешь…
Барнаба подошел к двери и негромко позвал:
— Талико!
Девушка, уже одетая, тотчас же вышла к гостю. Видно было, что она ждала за дверью, когда ее позовут. Хажомия и Талико обменялись быстрым взглядом.
— Где ты пропадал?
— А ты не забыла меня, Талико? — полушутя, полусерьезно спросил ее Хажомия.
— Как же, забыла! Видишь, никто ее не звал, а она уже одета, — сказал Барнаба.
— Перестань, отец! — рассердилась Талико.
— Знаем тебя! Собери-ка лучше нам поужинать.
Талико взяла мокрую бурку Хажомии и вышла.
