Да, для истинной поэзии, требующей свободы мысли и целеустремленности, для поэзии, заполняющей душу и живущей во всем том, с чем соприкасается поэт, — для этой поэзии, какой ее себе представляла младший техник-оператор, места не было в ее жизни. Все поглощала проза: уголь, кокс, флюсы для доменной печи, известняки, доломиты, руда, руда, руда… Что она видела из окна диспетчерской? Кусок завода в лесах — и все. И она даже стала забывать поэзию, то, ради чего она, собственно, и приехала в Донбасс. Стихи, которые она писала на Урале, ей самой мало нравились. Муза была детской, бездумной. Все любовь да любовь.
Всем жилось трудно. И ей было трудно. Она видела, как люди бьются над тем, чтобы раздобыть строительные материалы, как темнеет лицом Павел Васильевич, когда она по утрам вносит ему сводку суточной работы завода, и как он, читая эту сводку, знакомым жестом охватывает свою коротко остриженную седеющую голову, о чем-то задумывается, берет в руки карандаш и что-то подсчитывает. Ей становится жаль его, и она робко говорит: вот как она распорядилась бы с нехваткой ковшей, вот как она вышла бы из положения.
Андреев слушает ее внимательно и одобрительно кивает: правильно, правильно, хорошо.
Однажды, когда она уже уходила, он вдруг спросил ее:
— А стихи? Стихи пишете?
Она горестно махнула рукой.
— Стихи! Какие тут могут быть стихи, когда такая проза!
Андреев переспросил:
— Проза? Вы говорите — проза? Я не поэт, — сказал он и пояснил: он только инженер. Инженер-металлург. Но ему кажется, что если внимательно вглядеться, то можно всюду увидеть поэзию. — В каждом объекте, — сказал он. — И на четвертой мартеновской печи, и на доменной… Нужно только лучше смотреть.
Он поднялся и вышел из-за стола.
— Вот, — сказал он, распахивая окно. — Все растет. День ото дня. Может быть, не так быстро, как бы хотелось, но — растет.
Она ушла, а он снова сел за свой рабочий стол. Он улыбался, думая об этом диспетчере. Эта рыженькая тоненькая уральская девушка с серьезным лицом не бог весть что сделала, просто она толково распорядилась с ковшами; руды, или цемента, или строительного леса она ему не увеличит. Но, как директору, ему приятно видеть и знать, что эта девушка проявила инициативу. Самое страшное — и это больше всего убивает его — равнодушие, хилость мысли, неумение, а может быть, и нежелание брать на себя хоть какую-то долю общей ответственности. Откуда это берется у некоторых советских людей? Почему одному человеку достаточно дать только общий контур решения — и он сам без понуканий, своею мыслью будет искать пути борьбы? А другому… Разные люди, разные характеры!..
Попова ушла от директора с каким-то виноватым чувством, точно она не оправдала его надежд. Но ведь стихи не так-то легко пишутся. Одно время ей казалось, что истинные крылья творчества она обретет на этом заводе, в Донбассе. Но, как сказал Пушкин, вдохновения не ищут, оно само приходит. И когда младший техник-оператор Попова уже стала забывать о том, что когда-то писала стихи, перестала думать о том, что она поехала в Донбасс в поисках вдохновения и героической жизни, именно тогда где-то в тайниках ее души шевельнулось столь знакомое и как будто утраченное чувство поэзии.
Как это ни странно, но толчком к этому послужил смешной случай. Опять была проза жизни — она стояла в очереди в итээровский магазин. На Урале люди ведут себя тихо, серьезно. А здесь по-южному — весело и живо. Инженеров и техников, стоявших в очереди, она не знала в лицо, но голоса некоторых показались ей знакомыми. Вот тот, что стоял впереди нее, имел какой-то мягкий, добрый, напевный голос. Это, наверно, Чупило. Ее так и подмывало сказать: «Вы Чупило, начальник смены, правда?» И она в конце концов спросила его.
— Он самый, — сказал Чупило. И, смеясь, спросил: — С кем имею честь?
Она назвала себя: младший техник-оператор.
— Ах, это с вами я воюю! — сказал Чупило. — Дывысь, какая горластая!
Она спросила:
— А кто этот человек, у которого скрипучий, рассудительный голос? Это, наверно, техник из газового цеха?
И Чупило подтвердил:
— Он самый… Такой оборотистый мужик!
И еще один человек заинтересовал ее: голос у него был угрюмый, чуть насмешливый. Это, кажется, Царицын. И Чупило опять подтвердил:
— Да, это Царицын Александр Николаевич.
Она какими-то новыми глазами посмотрела на этих итээров — инженеров и техников, стоявших в очереди с кошелками и авоськами. Даже здесь, в очереди за картошкой, они говорили о своих заводских делах. Со стороны можно было подумать, что это какое-то производственное совещание.
— Что вы мне толкуете, — нападал Царицын на какого-то инженера-строителя с кротким лицом. — виноват субподрядчик… Я знаю вас и с вас буду спрашивать.
— Фронт работ узкий, — оправдываясь, говорил человек с кротким лицом.
