И так как это была правда, Донбасс был разрушен, и его нужно было восстановить, и так как девушка продолжала упорствовать в своем желании, ее отпустили в Донбасс. На Урале, в городе, в котором она жила, в техникуме и на заводе ее знали не только как работника диспетчерской службы, но и как поэта. В этой области младший техник Попова считалась, как говорили на заводе, растущим товарищем. Андреев, директор завода, узнав, что Попова пишет, стихи, одобрительно сказал:
— Нам нужны диспетчеры и поэты.
И то, и другое он считал полезным. Стихи помогают делать сталь.
Стихи она писала давно, еще со школьной скамьи. Они печатались в заводской газете. Это были главным образом стихи лирические. Худенькая светловолосая девушка, по-уральски чуть угрюмая и серьезная, она считала, что в девятнадцать лет нужно сделать что-то большое, оставляющее след в жизни. Имя ее звучало несколько романтически — Интерна. Что же касается фамилии, то фамилия у нее была простая, русская — Попова. Она думала, что новые места, новая природа, новая жизнь, связанная с трудностями и с преодолением этих трудностей, много дадут ей как поэту. И действительно всего этого было вдоволь — работы и трудностей. Может быть, даже чересчур много. Было что-то суровое в этих окружающих завод темно-серых горах, — их называли терриконами, и они подпирали ясное донбасское небо. Но все эти впечатления первых дней быстро отодвинулись: работа поглощала все ее внимание. Тяжелая диспетчерская работа, в которой, по правде говоря, было очень мало романтики.
Всему виной была эта профессия диспетчера… Ты ничего не видишь из того, о чем все время слышишь. И слышишь одно и то же — «руда», «уголь», «кокс», «воздух». На заводе она числилась младшим техником-оператором. Из окна своей диспетчерской она видела какие-то строительные леса, большего она пока не видела. Каждый день было одно и то же — руда, ковши, кокс, доломиты, цемент… В диспетчерской стоял столик, на нем телефон. Один телефон на всю диспетчерскую. На уральском заводе диспетчерская была оборудована по последнему слову техники. А здесь она только создавалась, как создавался весь завод; на первых порах даже электричества не было. Его еле-еле хватало для более нужных объектов.
Она иногда спрашивала себя: этой ли жизни она хотела, когда ехала в Донбасс?.. Первые пятилетки прошли без ее участия. Она знала о них только по книгам и по рассказам старших: мобилизация комсомольцев на великие стройки, штурмовые ночи, палатки в степи, проекты, мечты, борьба… В войну она что-то успела сделать. Но, по ее мнению, очень мало. Реальная возможность стать активным участником великого созидания потянула ее к Донбассу.
Она рисовала себе борьбу за восстановление, пафос восстановления, несколько в ином, более радужном виде. Люди, восстанавливающие заводы, проявляют чудеса героизма. Но она не видела этого героизма, каким она себе его представляла, ни в себе, ни в других. Все было значительно проще. Железными щетками счищали и отдирали ржавчину с колонн, железных балок и ферм. Это была трудная, прозаическая работа.
Свою диспетчерскую работу она как-то недооценивала. Дело обыкновенное. Нужно было говорить каким-то телеграфным стилем, схватывая существо вопроса и так же быстро реагируя. Работу завода она воспринимала «по голосам». То это были жалостливые, то умоляющие, то веселые, победные голоса… По тону голоса она схватывала положение дел в том или другом цехе. Она иногда пробовала представить себе, каким должен быть человек из доменного цеха, обладающий мягким, напевным голосом, и решала, что он, наверно, толстый и добрый. Почему-то худым и нервным ей представлялся сменный техник из газового цеха, — голос у него был скрипучий и злой. Но видя людей, с которыми она имела дело, не будучи с ними знакомой, она научилась узнавать их по голосам, звучащим в телефонную трубку. Разговаривала она коротко и быстро и только о самом насущном — о транспорте, о запасах сырья, о коксовом газе, о выполнении суточной программы. Для большего просто не было времени. Телефон ведь на первых порах был один на всю диспетчерскую, и всякие отклонения от служебных разговоров, вроде того: «Как вы живете? Были ли в кино? Как ваше здоровье?» — вся эта лирика ею немедленно пресекалась. Она говорила быстро и резко:
— Короче. Короче. Короче.
И ставила при этом прямые и точные вопросы:
— Уголь? Руда? Доломит? Пар? Ковши?
Ее цепкая, хорошо натренированная память быстро схватывала обстановку: сколько сегодня имеется на заводе руды, сколько угля, сколько ковшей, откуда перебросить пару ковшей в мартеновский, как распорядиться с данным наличием газа… Для поэзии оставалось очень мало времени. Она приходила домой усталая. Если бы не мать, которая насильно заставляла ее сесть за стол, она вряд ли вспомнила бы о еде. Хотелось спать, спать, спать. Иногда, сидя за столом, разморенная, сонная, она протягивала тонкие, полудетские руки и, склонив голову на плечо, мгновенно засыпала. Или же, вздрогнув, говорила сердито своим «диспетчерским» голосом:
— О чем же вы думали раньше?
