— Ну что? — взволнованно спросил Андреев. — Пострадал? Сильно пострадал?
— Сильно, — сказал Тевосян и не стал больше распространяться. Ему, видимо, не хотелось огорчать Андреева. — Сильно, — повторил он и мягко добавил: — Поезжай посмотри. Посмотри и подумай…
Тевосян поехал в Макеевку, а Андреев — к себе домой, на завод. Прошло только восемь дней со дня освобождения города. Они дважды проехали по Артемовской улице, которая еще местами дымилась. Потом они поехали на свою улицу — улицу Ленина, потом пошли на завод. Возбужденные, радостные от одной лишь мысли, что у себя дома, они еще не замечали и не воспринимали страшных разрушений.
Завод зарос дикой, по пояс, травой. Она росла не только на дворе завода, но и у взорванных колонн, у взорванных мартенов, на путях; буйная растительность оплетала ржавые поваленные колонны. Ржавое железо издавало один звук — оно скрипело. И этот скрипящий звук вместе с дикой травой, вместе с запахом обгоревшего железа, вместе с пылью, которая лежала на всем, создавал страшное впечатление смерти завода. Завода, который хорошо был знаком Андрееву, Телесову, Кузьме Григорьевичу, Царицыну, Ектову, Старовойтову, прекрасного завода, старого годами, но молодого душой, — этого завода больше не было. Впечатление было такое, словно скрутили, связали и превратили в железное месиво конструкции цехов, печи. Он лежал изуродованный, взорванный, с поваленными опорными колоннами. Они говорили шепотом, точно боялись потревожить это страшное безмолвие. И чем дальше они шли, тем горше становилось на душе. Птицы свили гнезда в остатках печей, при виде людей они взлетали, и шум их крыльев нарушал тишину, был единственным признаком жизни в этой пустыне. Ветер гремел ржавыми листами: доменные печи, некогда могучие, стояли подорванные, изуродованные, полузасыпанные песком, покрытые тленом, вызывая в душе страшную жалость к себе.
Царицын остался в доменном цехе, Ектов — в прокатном, Телесов — в мартеновском… Андреев еще не имел и не мог, конечно, иметь точного плана, что нужно сделать и что можно сделать, чтобы вернуть к жизни эти печи и прокатные станы. И все-таки, как ни бегл был этот первый осмотр, как ни потрясен был Андреев тем, что увидел, он фиксировал в своей памяти все, что могло навести на мысль о жизни. На обратном пути с завода он встретил Царицына, и этот инженер, обычно очень спокойный, сказал ему:
— А знаете, Павел Васильевич, на третьей печи кладка сохранилась.
Это был первый и самый верный признак жизни… Потом Андреев увидел Ектова, и Ектов сказал, что стан «400» хотя и побит, но что-то с ним можно сделать. Нужно подумать. Нужно подумать… Потом он увидел Кузьму Григорьевича. Старик был не один. Он шел в сопровождении старичков. Кузьма Григорьевич побывал в мартеновском цехе и считал, что колонны группы «А», взорванные врагом, по-видимому, придется поднимать в первую очередь. Во всяком случае, уже сейчас, говорил он, нужно дать телеграмму на Урал, чтобы самолетом выслали чертежи этих колонн. А пока что он тут со своими старичками наладит производство эскизов. Сколько раз потом Андреев, начальники цехов, строители добрым словом поминали Кузьму Григорьевича, сберегшего проектное хозяйство завода! В битве за сталь, которую завод начал пятнадцатого сентября сорок третьего года, эти тридцать пять тысяч чертежей дали возможность выиграть самое главное в битве — время!
Андреев после осмотра завода пошел на одну из своих любимых заводских улиц. Он любил ее за то, что на этой улице весной и летом был сильный запах цветов. Она так и называлась — Цветочная. При оккупантах она называлась Блюменштрассе, но цветов уже не было и многие дома были сожжены.
Люди, которых он встречал в этот день, производили на него впечатление каких-то преждевременно состарившихся. Точно не только завод — его доменные печи и его прокатные станы, — но и все в поселке, в том числе и люди, сгорбилось, как-то обветшало. В этот же вечер Андреев проводил собрание рабочих. Клуб, который чудом сохранился, не мог вместить всех желающих послушать и увидеть своих людей, своих товарищей, вернувшихся с Урала. Двери клуба были настежь распахнуты. На дворе стояла огромная толпа, которая напряженно ловила все, что доносилось из погруженного во тьму клуба. Электрического света, конечно, не было, была одна только керосиновая лампа. Ее держал старый горновой Данила Архипович, освещая лицо Андреева.
— Я обошел завод, — сказал Андреев. — Я видел все разрушения.
Он замолчал. Все ждали, что он дальше скажет. Они хорошо знали, каким был этот завод и каким он стал. Было так тихо в зале, что Андреев услышал дыхание людей.
— И все-таки, — сказал он, глядя в темноту, на людей, — и все-таки, — повторил он с силой, — завод будет жить! Он должен жить! Большевики оживят его…
