Кучерин решил выиграть время и быстро, без паузы, дать в печь две мульды руды. Обер-мастер Васильев так комментировал этот шаг Кучерина: «Тут сказался кучеринский характер». Робкий сталевар, вероятно, повел бы печь потише: боясь бурной реакции от ввода в расплавленный металл руды, он ограничился бы одной мульдой и, обретая душевное спокойствие, растягивая плавку, тихо и без риска довел бы ее до конца.
Кучерин же пошел на риск. По характеру плавки он безошибочно определил поведение печи после ввода двух мульд. И он выиграл один час. А шестьдесят минут — это великое дело в борьбе за скоростные плавки.
Прямые солнечные лучи падали сквозь щели в крыше, подпирая железный шатер цеха. От печи шел жар, в круглых окнах видно было, как яростно бился рождающийся металл. Я смотрел на этот сверкающий поток стали, излучавший сияние, и в моем воображении вновь ожила песня о Макаре Мазае. Ее творят, эту песню о стали, друзья и наследники Макара Мазая. Она живет в бушующем пламени плавок, в самоотверженном труде простых людей, ведущих мартеновские печи с тем истинным вдохновением, которое одинаково присуще созданию песни и созданию стали.
Донбасс — моя третья мобилизация. Собственно говоря, прямого приказа о мобилизации на работу в Донбасс я не получал. Но с тех пор, как я вступил в комсомол, а затем в партию, вся моя сознательная жизнь проходит под знаком комсомольской и партийной работы. Вот почему эту свою новую работу районного пропагандиста я рассматриваю как мобилизацию.
Весной сорок шестого меня демобилизовали из рядов Советской Армии. Получив проездные документы, я, капитан запаса, поехал в Донбасс, куда меня пригласил мой бывший командир полка Василий Степанович Егоров — он работал секретарем райкома партии.
С Егоровым меня связывают годы службы в одном полку.
Я служил под его начальством свыше полутора лет, был помощником начальника штаба полка по оперативной части — ПНШ-1.
Подполковник Егоров по профессии инженер. В дни наступления, в сентябре сорок третьего года, наш полк принимал участие в освобождении Донбасса. До войны Егоров работал в этих местах. Когда мы прошли Донбасс и вышли к Днепру, Егорову позвонил командир дивизии — это было в ночь наступления — и сказал, что по предписанию вышестоящих инстанций Егорова отзывают на работу в Донбасс. Командиру дивизии жаль было расстаться с Егоровым. Но приказ есть приказ, и командир дивизии предложил Василию Степановичу сдать полк своему заместителю. Егоров попросил отложить исполнение приказа на сутки — ему хотелось участвовать в наступательном бою, в котором его полк был направляющим. Подполковник Егоров считался в дивизии «офицером прорыва». Он повел полк в бой и был ранен в первые часы прорыва.
Мы находились на наблюдательном пункте полка, когда вблизи нашего окопа разорвался снаряд и нас обоих, Егорова и меня, засыпало землей.
В санбат нас отвезли в одной машине, в санитарном поезде мы ехали в одном вагоне, и в госпитале наши койки стояли рядом. Третьим в нашей палате лежал тяжело раненный офицер-танкист Иван Петров. Это был молодой человек, почти юноша, с резкими, заострившимися чертами лица. Ко всему безучастный, он лежал, отвернувшись к стене. И только однажды он оживился: это когда ему принесли письмо из его части. Он молча слушал сестру, читавшую письмо. Она, видимо, исказила какую-то фамилию в письме, и он быстро поправил ее.
— Вельховенко, — сказал он и, медленно повернув к нам лицо добавил: — Под Томаровкой шел справа от меня…
Василий Степанович тяжело переносил свою контузию. Заикаясь и растягивая слова, он говорил, что судьба сыграла с ним злую шутку — и в операции до конца не участвовал, и в Донбасс не поехал.
Город, в котором находился наш госпиталь, был маленьким тыловым городком. Василий Степанович и танкист были прикованы к постели, я же мог передвигаться и даже выходить из госпиталя. Неподалеку от госпиталя находился музей, в который свезли со всей округи множество книг. Музей этот находился в ведении Наркомпроса. На время войны он был закрыт. Охранял книги старик — он впустил меня в музей лишь после того, как я получил разрешение из райкома партии.
В музее царил страшный холод. Я одевался как можно теплее — полушубок, ватные штаны, валенки, рукавицы. Старик сторож открывал тяжелые двери, и я входил в холодное, озаряемое сумеречным светом, низкое, сводчатое книгохранилище. Сторож запирал за мной дверь, видимо опасаясь, чтобы я не утащил книги, и я оставался один в этом старинном здании. Книг здесь было очень много. Они лежали на полу, на подоконниках — старые книги в кожаных переплетах. Я любил перебирать тяжелые, с медными застежками, старинные книги; сдувая пыль, перелистывал пожелтевшие страницы и, примостившись под окошком так, чтобы свет падал на книгу, смакуя каждое слово, медленно читал.
