Поезд подходил к Мариуполю. Голубая чаша неба как бы расширилась, приподнялась, и внезапно за поворотом дороги открылось залитое солнцем море. Где-то далеко-далеко, у самого горизонта, белым пятном застыл рыбачий парус; воздух над морем был светел и прозрачен, и только над доменной печью «Азовстали» медленно плыло косматое бурое облако рудничной пыли.
Город металлургов и рыбаков, Мариуполь весь утопает в зелени. С какой любовью здесь собирают все, что относится к многовековой истории города. Во дворе музея среди душистых акаций стоят свезенные из приазовских степей суровые каменные изваяния «половецких баб». С гордостью говорят здесь о том, что Пушкин, проезжая азовскими берегами близ Мариуполя, вдохновился шумом волн, что Куинджи, родившийся в этом городе, с детства впитал в себя запахи моря и степи, что сын мариупольского рыбака Георгий Седов отсюда начал свой тяжелый путь полярного исследователя.
И вместе с великим прошлым — с пушкинским стихом, с «Украинской ночью» и «Степью в цветах» Куинджи, с мечтами Георгия Седова — в историю города входит Макар Мазай, его жизнь, его борьба, входит и первый слиток стали, выплавленный после немцев на возрожденном заводе, и первая сваренная труба, и первый прокатанный лист стали…
В великом процессе восстановления доменных печей, мартенов, прокатных станов и блюминга заложен процесс творческого воссоздания человеческой активности, страстной жажды деятельности. Я видел в музее солидную дощечку-вывеску: «Крупп фон Болен». Эта фирма завладела заводом. Враг мог выбить еще тысячи таких вывесок, но растлить душу заводских людей ему не удалось. И едва фашисты были выброшены из Донбасса, как те подспудные творческие силы, которые жили в народной массе, точно вешние воды хлынули на поверхность.
Нить творческой жизни захватчикам не удалось оборвать — отныне ее ткут, эту нить жизни, наследники Макара Мазая: братья Васильевы, Кучерин, Смотров, Авраамов, Шкарабура… Младший из братьев Васильевых приехал на завод с Урала. Старший, Василий Иванович, вернулся из Красной Армии. Гвардии капитан артиллерии, бывший обер-мастер мартеновского цеха, он был трижды ранен. Один из осколков, тот, что вошел в его сильное тело в бою на Волге, еще бродит в его теле.
Душа сталевара сразу же заговорила в офицере-артиллеристе, как только он вошел в свой девятый мартеновский цех. Он был еще в военной одежде, в какой вернулся с войны: защитная гимнастерка, сапоги, старая фронтовая фуражка артиллериста…
Гул мартеновской печи глубоко взволновал Василия. Чувство грусти и вновь обретенной радости. Точно после долгих, мучительных странствий по всему миру, по огромному полю войны он вернулся к старым и родным истокам жизни…
На печи работал Михаил Кучерин.
— Отвык? — громко спросил его Кучерин и переглянулся с младшим Васильевым.
Кучерин предложил офицеру синее стекло:
— Посмотри плавку…
Васильев рассеянно улыбнулся. Его бледное после ранения лицо порозовело, глаза блестели каким-то странным блеском. Одна мысль его все время мучила: кого-то здесь не хватало, на этой старой, знакомой площадке перед печью. Но кого именно? Он даже оглянулся вокруг и жадно искал глазами: вот брат, вот Кучерин, вот Шкарабура, вот Махортов — учитель Макара Мазая…
Вот кого не хватало — веселого чубатого сталевара Макара Мазая! Васильев вынул из кармана гимнастерки синее стеклышко. Сталевары удивились: как он сберег это синее стекло в простенькой деревянной оправе?.. Стало быть, он ушел с ним на войну, и оно, синее стекло сталевара, всюду было с ним.
Высокий артиллерист вплотную подошел к печи и привычно глянул на бушующее пламя. И стоило ему взглянуть на этот ровный ослепительный свет, как тотчас все его планы об отдыхе, о том, как он некоторое время поживет спокойной жизнью, как он отдышится от войны, — все разом развеялось, как дым.
На другой день он вышел на работу, на линию огня, как он выразился. Он был в своей военной гимнастерке, артиллерийский офицер, снова ставший обер-мастером.
Да, нить жизни не обрывалась ни на одну минуту в этом городе металлургов, через лишения и трудности, в борьбе с трудностями возрождается сила творческой мысли. В партийном комитете завода имени Ильича мне показали книгу с отсыревшими страницами. Это была чудом сохранившаяся книга Макара Мазая. Все годы оккупации она лежала зарытой в земле, скрытой от врага. И вот страстное слово этого новатора в металлургии вдруг ожило. Читая книгу Макара Мазая, его друзья и товарищи словно перелистывали страницы близкого и прекрасного прошлого.
