Тридцать первого марта ночью, после того как печь была введена в строй, из Москвы позвонил нарком черной металлургии Тевосян.
— Как вы себя чувствуете? — спросил он Андреева.
— Дали первый чугун, — сказал Андреев. И, зная, что волнует Тевосяна, добавил: — Самочувствие у меня хорошее — воздуходувка работает прекрасно.
В эту же ночь 31 марта сорок четвертого года, когда оперативные сводки с фронтов сообщали о том, что наши танки, сработанные из лучшей советской стали, в условиях распутицы, преодолевая дикую грязь и бездорожье, вырвались на оперативный простор, сломили сопротивление немцев и форсировали Прут, когда под Бельцами наши войска продолжали гнать противника, когда на Одесском направлении наши войска заняли Любашевку, когда у Николаева наши войска форсировали Южный Буг, когда весь фронт — от моря и до моря — упорно наступал, — теплой мартовской ночью техник-диспетчер отвез на телеграф рапорт о вводе домны в строй, сводку о работе завода: чугуна столько-то, стали столько-то, проката столько-то.
Может быть — и даже наверное, — эти тонны металла, выплавленного на старейшем заводе Донбасса, были тотчас учтены и вошли в общий баланс средств ведения войны; может быть — и даже наверное, — выплавленный металл весомо лег частицей своей на чашу весов великой битвы, которую вел наш народ, наша Советская Армия, освобождая родину от захватчиков.
На юге Донбасса в рабочем поезде, который шел через Рутченково, Долю, Волноваху, мимо железных копров шахт и заводских труб, по широкой степи, охваченной нежными майскими травами и цветами, к берегам Азовского моря, я услышал песню о Макаре Мазае — мариупольском сталеваре, замученном оккупантами в первую осень войны. Песню эту пел старик в вылинявшей косоворотке, с бронзовым от степного загара лицом и такими же руками — один из тех бродячих музыкантов, которых всюду приветливо встречают, чьи простые, незамысловатые песни как бы заносятся ветром на одном полустанке и, как ветер, исчезают на другом.
Вот такой старик, седой, с веселыми карими глазами и перекинутой за плечи гармонью, появился в дверях нашего вагона, когда поезд остановился на маленькой степной станции Доля. В вагоне было тесно и душно. Старик внимательно оглядел пассажиров — шахтеров, доменщиков, демобилизованных бойцов, крестьян, женщин, уставших от жары и духоты. Быстрым движением он снял с плеча гармонь вишневого цвета и бережно растянул ее мехи. И как только послышались первый аккорд и мягкий, с хрипотой голос певца, так тотчас все оживились.
Старый гармонист скорее рассказывал, чем пел, и низко гудящая гармонь вторила его рассказу. Все было в этой наивной и простодушной песне: молодость Макара Мазая, его талантливая душа, его любовь к огню, его гибель. Вот ведут Макара Мазая по улицам Мариуполя, рассказывал певец, ведут связанного, с залитым кровью лицом; вот немцы подводят его к противотанковому рву, в последний раз говорят ему: «Покорись». Они истязают Мазая, топчут сталевара ногами. Но даже в эти последние минуты своей жизни Макар Мазай не сдается. «И голова его поднялась навстречу мерзким палачам, он крикнул на всю степь: «Сталью зальем мы вам глотки, сталью!..»
И с тех пор, говорил старик, как только с моря подует низовой ветер, из степи доносится голос замученного сталевара. Он встает из могилы, подолгу смотрит на грозное пламя далеких заводских огней, быстрым, легким шагом идет по-над морем и вахту несет у печей.
Песня отозвалась в душе каждого, кто слушал ее. Слушая певца, рассказывающего историю жизни и смерти человека с чистой душой, оставившего в народной памяти глубокий след, каждый в эти минуты думал о чем-то своем, прожитом и пережитом. Это видно было по тому, как глубоко вздохнула сидевшая у окна женщина в низко повязанном белом платочке, как порывисто потянулся за кисетом и стал свертывать цигарку демобилизованный боец, примостившийся на деревянном сундучке, и как пожилой шахтер с медной лампой в сетке, жавший своим могучим телом маленького, сухонького старичка, вдруг задумчиво проговорил: «Вот она, жизнь-то…»
О, захватчики прекрасно понимали силу и значение простого сталевара, с помощью которого они хотели покорить этот город металлургов и сказать всему Донбассу: «Вот ваш Макар Мазай. Смотрите, он работает с нами, с фашистами!»
Тупые и жестокие, они обещали даровать ему жизнь. Да, да, жизнь и положение при германской фирме «Крупп фон Болен», к которой отошли мертвые заводы «Азов-1» и «Азов-2». Но они просчитались, им не удалось сломить эту честную рабочую натуру. И они убили Макара Мазая. В народном сознании он остался жить, самоотверженный сын Донбасса. Он живет в начавшейся битве за сталь и находит среди сталеваров своих наследников и последователей.
