Когда Макар Мазай достиг высокого съема стали — пятнадцать и пять сотых тонны с квадратного метра пода печи, Серго Орджоникидзе, чутко улавливавший все новое, что возникало в недрах рабочего класса, писал Мазаю: «Вы дали невиданный до сих пор рекорд и этим доказали осуществимость смелых предложений… Отныне разговор может быть не о технических возможностях получения такого съема, а о подготовленности и организованности людей». И эта книга с отсыревшими страницами, книга жизни Макара Мазая, стала организатором и пропагандистом смелых методов работы сталеваров. Она воскрешала круг мыслей Макара Мазая, весь стиль его работы, и, «как живой с живыми говоря», он возникал в воображении своих друзей и последователей.
В сумерках майского вечера я увидел одного из друзей Макара Мазая — Михаила Кучерина. Стоя на коленях, Кучерин осторожно срезал сухие, прихваченные утренними заморозками, мертвые ветви, — они мешали полному росту молодой вишни. Солнце шло на закат. Багряный свет заливал тонкие стволы вишен и нежную зелень листвы. Кучерин поднял лицо, чуть обожженное, как у всех сталеваров, от вечного жара печей. Солнце ударило ему прямо в глаза, он сощурился, улыбаясь доброй улыбкой. Гибким движением Кучерин встал на ноги — худощавый, в старенькой майке, с коротко остриженной головой.
Позже я увидел его в мартеновском цехе. Он вел плавку на шестнадцатой печи. И это как будто был совсем другой человек: не тот Кучерин-садовник, который задумчиво улыбался, выхаживая приболевшую вишенку, а какой-то иной — Кучерин-сталевар, весь собранный, быстрый в движениях и все время настороженно слушающий работу печи. Но, видимо, существовала какая-то связь между садовником и сталеваром. Обер-мастер Васильев, с которым я разговорился на эту тему, сказал, что Кучерин — это сталевар с искоркой. Он вносит в свою будничную работу элемент поэзии, ту искорку творчества, которая вместе с чугуном, рудой и доломитом входит составным элементом в тонкий и сложный процесс плавки металла.
Это зерно поэзии трудно измерить на обычных весах. Оно нигде не записано и не регламентировано. Но оно живет всюду: и в том, как быстро Кучерин загружает печь, и в высоком тепловом режиме, в долях секунд, ускоряющих плавку, в смелости решений сталевара, ведущего печь.
Кучерин создает в печи высокий тепловой режим, он как бы ведет печь по острому гребню высокой температуры, когда малейшая заминка может погубить плавку. Кучерин говорит: «Печь мучается» или «Печь хорошо дышит». И это не просто слова. Он воспринимает работу печи не как плавку инертной массы металла, а как борьбу, в которой сталевар диктует печи свою волю, подчиняет ее своему разуму, формируя характер стали.
Он не замыкается в своем мастерстве. Как наследник творческого метода Макара Мазая, он расширяет круг своих последователей. На этих днях Кучерин пригласил к себе в цех сталеваров завода. На какое-то время его печь стала своеобразной новаторской школой. Он повел плавку скоростным методом. Начал Кучерин с завалки, которая как бы задает тон всему ходу плавки. Он был в эти минуты такой же, как всегда: весь собранный и целеустремленный. Может быть, чуточку более взволнованный — ведь десятки глаз сталеваров внимательно следили за всеми его движениями. Сталевары стояли позади, на рабочей площадке, и тихо переговаривались между собой. Среди них был и кучеринский учитель — Максим Махортов; он когда-то и Макара Мазая учил искусству ведения плавки. Седоватый сталевар с усами, по-казацки спущенными вниз, пришел взглянуть и, кто знает, может, и поучиться у своего ученика, в котором он видел мазаевскую хватку.
Кучерин в первое время чувствовал присутствие сталеваров, и это как бы связывало его. Но печь есть печь, и постепенно он стал забывать обо всем на свете и думать только о том, как сделать так, чтобы печь хорошо дышала, чтобы держать острую температуру, при которой пламя как бы режет металл. И среди шума и гула работающей печи он знаками, движениями руки переговаривался с машинистом завалочной машины, с подручными, и его спокойствие и уверенность передавались всем работавшим на печи.
Он вел борьбу за время — за секунды, за доли секунд, за минуты, за доли минут. Он выигрывал это время на всех этапах плавки. Вот он подошел к наиболее критическому моменту в процессе плавки — к полировке и доводке стали в печи. Это вершина мастерства сталевара. Теперь уже мало простых слагаемых скоростной плавки, тех долей секунд, которых сталевар добивается культурой труда. Он словно бы должен совершить творческий скачок. Тут начинается искусство.
При всей своей точности приборы могут определить только температуру отдельных точек печи. Сам сталевар должен натренированным глазом своим определить состояние плавки. Вводом железной руды в печь сталевар полирует, удаляет из расплавленной массы вредные примеси.
