Я собирался уезжать, когда Мещеряков вдруг сказал, что было бы хорошо, если бы мою лекцию о задачах пятилетнего плана прослушала бригада врубмашиниста Андрея Легостаева. Зная страсть Мещерякова к «проценту охвата», я спросил, чего он добивается — большего «процента охвата» или у него на прицеле именно Легостаев и его бригада?
— И процент охвата, — сказал Тихон Ильич, — и Андрей Легостаев.
По его словам, Легостаев — это угрюмый шахтер, который трудится хорошо, но с каким-то холодком; его надо расшевелить, пробудить в нем больший интерес к работе.
Я решил остаться на шахте, подождать, когда бригада поднимется на-гора. Времени у нас было еще много, и мы с Мещеряковым спустились в шахту. Стволы шахты глубоко врезались в угольный пласт. Сначала мы шли людским ходком — впереди Тихон Ильич, а за ним я. Лампа в моей руке раскачивалась, и ее светлый луч выхватывал из тьмы то мокрую стену забоя, то полусогнутую спину парторга. Легостаев работал в первой лаве. Черной струей ползли глыбы угля. Осмотревшись, я увидел старика Герасима Ивановича, Приходько-отца, горного мастера шахты. Потом увидел Легостаева. Он стоял на корточках у врубмашины.
Кто-то подполз и поднял лампу, чтобы взглянуть на меня. Это был Степан Герасимович, наш второй секретарь райкома. Он удивился:
— Философия в забое!
Эти слова он произнес таким тоном, точно хотел сказать: «Да, дорогой штатпроп, это тебе не лекции читать…»
Наверх мы пошли людским ходком. Шли долго. Мне тяжело было дышать и стыдно было отстать от шедшего впереди Приходько. Я прижался к холодной стене и в свете шахтерской лампы смотрел на удаляющиеся полусогнувшиеся фигуры людей. Шедший сзади Легостаев поднял свою лампу вровень с моим лицом.
— Проклятая контузия, — сказал я, пытаясь улыбнуться.
— А вы сидайте.
Легостаев сказал это просто и присел на корточки, подпирая меня своим плечом. Он протянул мне фляжку с водой. Я сделал несколько глотков и почувствовал себя лучше.
— Политрук? — спросил он коротко.
— ПНШ, — ответил я, — помощник начальника штаба полка.
— Пехота? — спросил он.
— Да, — сказал я. — Сто девятый стрелковый…
В бане мы сбросили брезентовые куртки. Но, не дойдя до душа, Приходько о чем-то горячо заспорил с Легостаевым. Они легли на цементный пол, и Приходько мелом стал подсчитывать, насколько увеличится добыча угля, если Легостаев будет производить зарубку скоростным методом… Одержимый какой-то мыслью, он словно «вцепился» в Легостаева.
Тут Легостаев произнес слова, значение и смысл которых мне стали понятны только много позже.
— Дайте дорогу, — говорил он, и в голосе врубового машиниста звучала требовательная сила, — так дайте же мне дорогу…
В помещении шахтного партийного комитета я проводил беседу с врубмашинистом, его помощником и их товарищами.
Врубмашинист сидел ко мне боком, у самых дверей. Я хочу видеть его лицо, его глаза и пересаживаюсь таким образом, что он оказывается прямо против меня. Я еще не знаю, что я скажу, как начну свою беседу. Одно я твердо знаю: тут нужно по-другому, не так, как перед многочисленной аудиторией в шахтерском клубе.
Я задумался. Вот они сидят передо мною, молодые и пожилые шахтеры. Где я найду такие слова, чтобы они встретили горячий отклик, задели живые струны души?..
Меня захватила мысль — показать связь бригады Легостаева с жизнью всего Донбасса, всей нашей страны, чтобы и врубмашинист, и старик Приходько, и начальник участка Страшко глубже и отчетливей увидели все то, что они сделали на своей шахте, и все, что им предстоит еще сделать.
Я вынул из своей полевой сумки конспект доклада. Вместе с конспектом из сумки выпала моя старая тетрадь в клеенчатом переплете, на первой странице которой было написано: «Когда хочешь — все достижимо».
На записях лежал далекий отсвет эпохи первых пятилеток. Многое в этих записях потускнело, многое трудно было разобрать, но даже если бы со мною не было тетради, все равно в моей памяти, в памяти моего поколения живет это время, время бурных темпов. Я помню год, когда строился Сталинградский тракторный, — это было на заре моей юности; еще лучше я помню строительство Челябинского тракторного — мой отец был прорабом и брал меня с собой на площадку. Юношей я видел, как вбивают колышки в землю, как размечают строительную площадку, как развертывают, словно свиток, синие кальки чертежей.
Прямо передо мною на стене висела карта с военной обстановкой весны сорок пятого года. Карандашные пометки, рисовавшие движение наступающей Советской Армии, уже выцвели.
Я воскрешаю в своей памяти прошлое — наше прекрасное прошлое, те корни жизни, от которых мы, молодое поколение, растем, и ключом к беседе я беру записи моей далекой юности.
— Вот перед нами страна, — говорю я, — Барбюс назвал ее Страной сознания и долга. Вот она, с ее жаждой истины, с се энтузиазмом, с ее весной. Она выделяется на карте мира не только тем, что нова, но и тем, что полна энергии.
Сумеют ли большевики решить эти великие задачи, которые они перед собой поставили. Хватит ли у них железа, энергии, смелости?
