И хотя мне было ужасно обидно, что надо мной подшучивают, но тут и я не выдержал, залился смехом. Хозяйского холуя Илютина я знал. Да и как его не знать: он нам, ребятам, по копейке давал и в лапти обувал, чтобы зайцев гонять, когда охотился. Был он толстый, коротконогий, в белом кителе, в фуражке с инженерскими молоточками. Когда ходил, то на палочку опирался. Остановится, подопрет живот палочкой и в небо глядит, на своих турманов.
Отец говорил о нем: Илютин шахту не любит, она ему в тягость. Только раз в месяц он спускался в забои. Штейгер и артельщики делом управляли. А его дело охота, псарня, голуби. Тут он имел тонкое понятие!
Нам с отцом пора было уходить из шахты. Но тот самый забойщик, который приладил мне на грудь лампу, сказал: «Стой, хлопчик! Получай от нас гостинцы».
И мне насовали в карманы и даже за пазуху «гостинцев». Поднялись мы с отцом на-гора. Я пошел домой и сложил во дворе горку из кусочков угля, подаренных мне товарищами отца.
А вскорости я и сам стал шахтером. Сперва глеевщиком — на разборке породы. С этого и начались мои шахтерские университеты…
Приходько замолчал.
— Сегодня я был в гостях у своих стариков, — заговорил он задумчиво. И, улыбнувшись, произнес тихо: — Хороший народ старики шахтеры… И песни хорошо поют. — Он замолчал, прислушиваясь к далекой-далекой песне.
Потом вдруг спросил меня:
— Сколько заводов было эвакуировано на восток?
Я назвал цифру.
— Должен вам сказать, что из тех многих заводов, которые были эвакуированы на восток, один заводик эвакуировал я, Приходько, в город Копейск. Откуда только у нас брались тогда силы? Мы ведь не ждали, когда Госплан запланирует нам железо, лес. Мы выискивали железо на месте, мы брали лес на месте, мы искали людей для работы и там же, на месте, находили их. Поверьте, товарищ Пантелеев, когда я вернулся в Донбасс, в свой район, то в трудную минуту жизни, — их у нас очень много, этих трудных минут, — когда мне делается особенно тяжело, я вспоминаю зиму сорок второго года на востоке — и как-то легче на душе делается. Жил я на Урале, жил, работал, и как в песне поется: «Мне Донбасс здесь всюду снится, я зову его в бреду…» И как только освободили Донбасс, я сразу поехал в свой район. Какая это была жизнь! Минимум благоприятных условий на первых порах и максимум, товарищ Пантелеев, задач! Давай уголь, откачивай воду, давай хлеб, строй школы, строй больницы. Сделал одно, а тут находит другое, и никакой передышки, товарищ штатпроп! Вот у нас какое замечательное государство! — сказал он с каким-то радостным удивлением. — Очень и очень даже требовательное. Диву даешься, как это нам удавалось все делать. Ведь было нас, коммунистов, на первых порах маленькая горсточка на весь район…
При этих его словах я улыбнулся, вспомнив, как Егоров говорил мне, что Приходько очень любит вспоминать эти первые дни освобождения, когда вся районная партийная организация состояла из горсточки товарищей.
— Вы чего? — спросил Приходько.
— Прошу прощения, но Егоров как-то рассказывал мне, что ваша любимая тема — вспоминать первые дни освобождения.
— Егоров? — Приходько внимательно посмотрел на меня.
Я ждал, что он вот-вот спросит меня, о чем мы толковали с Егоровым, но он почему-то молчал. И тогда я сам решил сказать ему все, что в свое время говорил Егорову. И я сказал ему, что при первом же знакомстве с ним он показался мне работником в какой-то степени ограниченным. Я замолчал, потому что мне дальше хотелось сказать: «Так я думал прежде». Но почему-то не решился сказать ему это сейчас. Он по-своему истолковал мое молчание и с обычной для него резкостью и сухостью сказал:
— Да вы уж договаривайте… Узколобый деляга — так, что ли?
— Если хотите, — смущенно ответил я, — да.
— С мордой, уткнувшейся вниз, — так, что ли?
Я с интересом слушал его. Он открывался передо мной новой стороной.
