В армии мы часто говорили о том, что будет после войны, как мы будем жить на другой день после победы, и чем ближе было окончание войны, тем больше мы об этом думали, и многое нам рисовалось в радужном свете. Мы не всегда представляли себе размер разрушений, масштаб работ, которые придется провести, чтобы залечить нанесенные немцами раны, чтобы не только восстановить хозяйство, но и двинуть его вперед, к новым высотам.
Вспомнить только, что более тысячи трехсот крупных предприятий были подняты на колеса, перевезены за тысячи километров на восток, смонтированы на новых местах и уже менее чем через полгода начали давать продукцию. Каждый человек, знакомый с производством, знает, что такое демонтировать, перевезти и смонтировать завод на новом, зачастую совершенно пустом месте. И наши люди оказались способны на это. Они умножили свой опыт, закалились в труде, поверили в свои силы.
Я посмотрел на Легостаева — он слушал меня, о чем-то задумавшись. Он сидел откинувшись, его коротко остриженная голова касалась карты с выцветшими флажками, рисовавшими движение Советской Армии.
Я напомнил, какой была шахта до войны: она имела тридцать пять километров подземных выработок. Это был подземный завод, здесь вращалось одновременно триста моторов — от электросверла до подъемной машины. Немцы взорвали и сожгли двести домов поселка, они вырубили тенистый парк, который примыкал к населенному пункту.
Семь миллионов кубометров воды нужно было откачать из затопленной шахты. Подпочвенные воды затопили горные выработки. Дерево, которым крепятся выработки, железо — все постепенно деформировалось и обрушилось. Ржавчина окислила механизмы, вода заполнила поры в породе, кровля стала оседать, в глухой тьме шла непрестанная разрушительная работа…
— Вода гребли рве, — сказал в этом месте моей беседы старый Приходько.
Я спрашиваю своих слушателей, кто из них воевал. Один за другим отвечают: Легостаев, Страшко, и еще один, и еще один — участники Великой Отечественной войны. Это облегчает мою задачу. Фронтовики лучше поймут мою мысль.
— Помните, товарищи, как на фронте чаще всего видишь только свой рубеж, свой окоп! Как потом, постепенно, в процессе наступления, ты начинаешь лучше охватывать события — сначала в масштабе роты, потом полка, потом дивизии, а там, может быть, и в масштабе армии и фронта…
Ночевал я на шахте. Мещеряков поместил нас — Степана Приходько (он был на моей беседе) и меня — в комнате парткома. Из поставленных рядом широких скамеек я устроил себе преотличную койку, а Приходько лег на скрипучий диван. Было душно, и я открыл окно. Где-то далеко-далеко на поселке пели песни, за окном поднимался темный силуэт террикона, на котором время от времени вспыхивал свет. И звезда на копре выделялась светлым пятном. Это был старый обычай, который возобновили на шахте после войны. Когда шахта выполняет суточную добычу, на копре зажигается электрическая звезда.
Степан Герасимович был в благодушном настроении.
— Хорошие люди старики шахтеры, — вдруг сказал он, вероятно вспоминая своего отца.
Его глаза блеснули веселым огоньком. Он говорил с добродушной иронией:
— Вот так мы и живем, дорогой штатпроп, вот так и живем…
Я взглянул на Степана Герасимовича. Таким я его видел впервые.
— Вот так и живем, — сказал он, — вдали от шумных городов… Под нами пласт. Сначала Фоминский, а ниже Кощеевский. А над нами — звезда. Взгляните вверх: вот она горит, звезда нашей шахты! Ее видно далеко — она светит ярким светом, и каждый горняк знает: «Девятая» — на подъеме, добыча угля растет! А когда звезда горит над шахтой и светит из ночи в ночь, тогда отчетливей видишь весь фронт работ. Горное дело — это фронт. Уголек, добыча его, требует от человека величайшей настойчивости и, если хотите, самоотверженности. Поговорите со стариками. Они не кичатся, не подчеркивают опасностей горняцкого дела. Возьмите моего старика, Герасима Ивановича. Дважды он уходил на пенсию и дважды возвращался на работу в шахту.
Степан Герасимович сидел на диване, обхватив руками колени.
— Мне было девять лет, — проговорил он, — когда отец позвал меня в шахту. Помню клеть — в ней мокро, грязно. Схватился я за отца, прижался к нему. Стволовой спрашивает: «Герасим, с ветерком прокатить?..» — «Потише, — говорит отец, — видишь, дитё веду, пускай поглядит, как уголек добывают».
