— На фронте, — говорил Василий Степанович, набрасывая на листке обстановку того времени, — было сравнительно тихо. После долгих и сильных наступательных боев произошла так называемая оперативная пауза. Время, должен вам сказать, очень скучное. Сколько продлится эта пауза, один бог ведает. Но каждый день и каждый час могло начаться наступление. Вся трудность состояла в том, что первый свой шаг наша дивизия должна была сделать через реку. А форсировать водный рубеж — дело, товарищи, трудное. Помню, на совещании у командира дивизии начальник штаба доложил свою точку зрения, где, по его мнению, нанести главный удар, где сосредоточить пехоту и артиллерию, где наводить основные мосты, а где ложные переправы. Один из командиров, я его хорошо знал, — улыбнувшись, сказал Егоров, — изучал режим и характер реки. Глубина ее колебалась… Пантелеев должен это помнить…
Я не сразу ответил. Я смотрел на первого секретаря райкома, одетого в синюю полотняную куртку, и видел другого человека — видел гвардии подполковника Егорова на знаменитом совещании у командира дивизии Бакланова, когда он, Егоров, предложил свою идею наступления через водный рубеж. И блиндаж, в котором проходило совещание, я хорошо помню. Это был сухой и просторный блиндаж в несколько накатов. Стены его были выложены досками, а земляной пол выстлан хвоей, — терпкий запах осени стоял в блиндаже. Егорова тогда знобило. Его замучила малярия. Он зябко кутался в шинель…
— Что же вы, ПНШ? — проговорил Василий Степанович и, взяв меня за руку, потянул к столу. — Какая глубина реки была?
Я ответил:
— Глубина ее колебалась от восьмидесяти пяти сотых до одного шестидесяти сотых метра.
— А скорость течения? — спросил Егоров.
— Скорость течения достигала пятнадцати сантиметров в секунду.
— А дно? — продолжал спрашивать Егоров, как бы проверяя, не забыл ли я эту частную операцию нашей дивизии.
— Дно было каменистое, — сказал я.
— Совершенно верно, — сказал Егоров. — И был предложен на командирском совещании интересный вариант наступления. Новое в этом решении заключалось в том, чтобы выше по течению реки построить плотину. — Егоров поднял голову и, встретившись глазами с главным инженером сказал: — Плотину, Максим Саввич. Строить плотину предполагалось не на той реке, которую придется форсировать, а на другой, безыменной речке, впадающей в главную. Это должна была быть плотина высотой до трех метров. Высчитано было, что на третьи сутки после постройки плотины уровень воды в районе форсирования будет снижен до тридцати сантиметров, и тогда отпадает вопрос о наводке моста, облегчается работа артиллерии и танков, повышается динамическая сила удара пехоты. Яко посуху прошли… — сказал Егоров. — И — ударили!
Отошел Василий Степанович от стола и наглядно показал, как был нанесен немцам этот внезапный удар.
— Вот так, — сказал он и, быстро встав за спину Панченко, ударил его внезапно и так, что грузный управляющий покачнулся. — Маневром, маневром!..
Он взял в руки плотный лист чертежа с проектом Максима Саввича и, рассматривая, словно изучая движение мысли в эскизе, тихо проговорил:
— Вот он, ключик-то!.. Тут бьется живая мысль. Это, если хотите, настоящий пропагандистский документ, — вот как наши люди, наши инженеры смело и безбоязненно подходят к огромным задачам восстановления Донбасса! Помнится, у Ленина имеется статья — его ответ специалисту. Очень короткая статья, две-три странички.
Егоров силился вспомнить название ленинской статьи и обратился за помощью к нам, пропагандистам. Ольга Павловна сказала ему:
— Если вы имеете в виду ленинский «Ответ на открытое письмо специалисту», он был напечатан в девятнадцатом году. — Ольга Павловна даже назвала том.
— Чудесная статья, — с живостью сказал Василий Степанович. — В годы студенчества я впервые прочел ее, и как же она запала мне в душу… Чудесная статья! — снова повторил он. — Помнится, Ленин писал, или, вернее, отвечал на письмо одного старого специалиста, который с превеликой обидой жаловался на то, что советская власть, издав декрет об улучшении условий жизни специалистов, этим будто бы хочет купить их… Нужно вспомнить обстановку — Октябрьская революция, гражданская война, разруха, наше молодое государство одной рукой отбивает интервентов и одновременно начинает строить народное хозяйство. Ленин говорил в это время, что с первых же дней революции большевики проповедовали от имени партии, от имени власти необходимость предоставления интеллигенции лучших условий жизни, — а этот старый, живущий прошлым специалист считал, что их, специалистов, советская власть хочет как подачкой купить. Специалист не машина, писал он Ленину, его нельзя просто завести и пустить в ход. Без вдохновения, без внутреннего огня, без потребности творчества ни один специалист не даст ничего, как бы дорого его ни оплачивали.
Плоды воспитания технических кадров в эпоху первых пятилеток мы глубоко ощутили в годы воины, когда в трудных условиях военного времени на Урал и в Сибирь пересаживались целые заводы. Теперь, в дни восстановления, мы пожинаем труды «школы войны».
