В эти дни моих странствований по Донбассу, когда я добирался в свой район — то на попутных машинах, то пешком — я лучше и глубже воспринимал движение новой жизни. Все для меня было волнующе прекрасно — и Азовское море, на берегу которого раскинулся поднятый из руин мощный завод черной металлургии, и колхозная нива в Старобешеве, где я увидел опаленную солнцем Пашу Ангелину, и этот скромный могильный холм близ дороги, у села Авдотьино, и предсмертное письмо донбасских комсомольцев, слова борьбы, написанные на выцветшем от времени платке, и стихи из записной книжки молодого подпольщика Кириллова:
«Поставили возле посадки… им ветер чубы развевал… и громко запели ребята гимн — «Интернационал»…
Все это волновало меня, все это было мне дорого.
Я добрался до райкома поздно ночью. Идти домой мне не хотелось, и я остался ночевать в парткабинете, где у меня за библиотечными шкафами была своя койка. Я очень устал, и одна мысль владела мной: вот доберусь до койки и сразу усну.
Тетя Поля встретила меня на пороге райкома. Я зажег свет и увидел на столе связку новых книг. Среди них был томик Горького. Я присел к столу, медленно перелистывая страницы рассказа «Женщина».
«Хочется сказать людям какие-то слова, которые подняли бы головы им, и сами собою слагаются юношеские стихи:
…Нами жизнь творима, нами!..»
И долго в ту ночь шагал я по комнате и повторял эти горячие слова, — они отвечали моему настроению, моим чувствам: «Нами жизнь творима, нами!» Я словно связывал в один тугой узел все впечатления жизни.
Эти мои наблюдения потом вошли в мой доклад.
В зале среди слушателей был старый маркшейдер. Но он ничего не записывал, как обычно делал, а сидел тихо, прикрыв рукой глаза. Когда после доклада я заглянул в зал, то увидел, что маркшейдер все еще сидит, прикрыв рукой глаза, Потом встал и тихо пошел к выходу.
— Что с вами? — спросил я.
Константин Михайлович в ответ только молча покачал головой. Мы пошли вместе, и когда остановились возле его домика, он вдруг пригласил меня зайти — согреться чайком, как он сказал. Он познакомил меня со своей женой, седой молчаливой женщиной.
— Помнишь, я говорил тебе о нашем пропагандисте…
Она двигалась бесшумно и в разговор почти не вступала. У маркшейдера была богатая библиотека. Мы стояли у книжных полок, и по тому, как он гладил корешки книг, я понял — любит старик книги!
— Мы тут, в провинции, — сказал Константин Михайлович, — стараемся не отстать от века.
Потом разговор перешел к моему докладу. Тема эта — освобождение Донбасса от немецких оккупантов — очень близка ему.
— Очень, — повторил он. И вдруг, снизив голос до шепота, сказал: — Генерал Бурхард, вешатель донецких трудящихся, комендант тыла немецкой армии, на суде в Киеве показал: «Назвать точные цифры расстрелянных и повешенных советских людей в Донбассе я затрудняюсь, так как учета не вел».
Он почему-то оглянулся на дверь и еще тише сказал:
— А я вел учет!.. Вот что они сделали в нашем районе.
Он снял с полки тетрадь и протянул ее мне. Я раскрыл страницы тетради. Старый маркшейдер записывал все, что он видел в дни немецкой оккупации. Сколько людей они убили, повесили и замучили на шахтах района, сколько домов они сожгли, сколько деревьев вырубили. Среди замученных немцами была его дочь. Над книжными полками висел ее портрет — молодой, нежно улыбающейся девушки.
— Это ее тетради, — сказал он глухим голосом, показывая мне ученические тетради. — Это ее пианино, — сказал он, подойдя к пианино и приподнимая крышку. Он пальцем тронул клавиши, потом быстро захлопнул крышку и испуганно оглянулся на дверь.
Я развернул одну из тетрадей. «Мои мечты» — так называлось школьное сочинение на свободно заданную тему.
Потом мы долго стояли у калитки. Он рассказывал о жизни при немцах. Они хотели заставить его, старого маркшейдера, раскрыть тайны горных выработок. Но он ничего не сказал им. И дочь, комсомолка, ничего не сказала им, хотя она о многом знала от отца.
Вспоминая эти годы, он задумчиво сказал:
— Какая это была мрачная, тяжелая пауза в жизни человеческой!.. Человек должен жить и творить, а не прозябать. Жить и творить!
Он замолчал, услышав шаги. На крыльцо вышла его жена, Она накинула на плечи мужа старенькое пальто.
— Вечер холодный, — сказала она тихим голосом, — ты можешь простудиться.
Я простился со старым маркшейдером и его женой и пошел по затихшей вечерней улице.
Деревья, молодые, еще неокрепшие клены и акации, которые росли под окнами дома маркшейдера и дальше по всей улице, были посажены руками этого старого человека в первую осень освобождения Донбасса от немецкой оккупации. Он назвал их деревьями Победы.
Человек должен жить и творить!
