И перешел к текущим задачам дня. Эти задачи диктовались государственным планом. Он шел от этих огромных задач, охватывавших всю нашу страну, к задачам «Девятой» шахты.
— Мы потеряли в эти месяцы, — говорил старый агитатор, — десятки лаво-часов. Хотите знать, как это происходит? Слушайте! Вот повел машинист электровоза девять вагонов в лаву. Сцепщик обязан был проверить все вагоны. Но он этого не сделал. Люк одного из вагонов оставался открытым. И вот вам баланс: на стрелке вагон с открытым люком заклинило, а вслед шел электровоз. Дорогу ему преградил сошедший с рельсов «санфордей». И вот вам баланс: дорога была задержана на час двадцать девять минут. Как горный мастер я спрашиваю сцепщика: «Ты обязан был проверить люки вагона?» Отвечает: «Обязан, Герасим Иванович»… — «Почему же ты забыл это сделать?» — «Заспешился, товарищ Приходько…» Вот это «заспешился», «забылся» и обходится нам в копеечку.
Хозяйка, видимо, сказала ему, что в соседней комнате спит товарищ из райкома, потому что Герасим Иванович заговорил шепотом. Я взял лежавшую на столе книгу «Родная речь» и прилег на кушетке. Из книги выпали какие-то листки. Это были благодарности, вынесенные сержанту Легостаеву в дни войны: за форсирование Ворсклы, за форсирование Днепра, за форсирование Одера, за взятие Берлина.
Как прекрасно звучит прощальное, напутственное письмо Военного Совета фронта демобилизованному сержанту Легостаеву:
«Боевому товарищу.
Сержант Легостаев Андрей Иванович!
Вы демобилизуетесь из Действующей армии и возвращаетесь на Родину. Вы прошли большой и тяжелый путь по дорогам войны. Немало суровых испытаний выпало на вашу долю. Но трудности и лишения, которые пришлось пережить в сражениях и походах, не прошли даром. На вашу долю выпала великая честь добить врага в центре его звериного логова и водрузить над Берлином знамя Победы. В это великое дело внесли свой вклад и вы, дорогой товарищ! Теперь вам предстоит сменить оружие войны на орудие труда.
Будьте и впредь в первых рядах нашего героического народа. Под руководством нашей славной большевистской партии отдавайте мирному труду все свои знания и силу, как отдавали их делу победы.
Счастливого вам пути, дорогой товарищ!»
Я поднимаю голову от этого прощального письма Военного совета фронта, письма, охватывающего фронтовую жизнь Андрея Легостаева, его будущую дорогу в жизнь, прислушиваюсь к голосу Герасима Ивановича, который звучит за дощатой стеной. И в первый раз за все время моей работы штатным пропагандистом я начинаю понимать: то, что я искал, — горение и геройская отвага, — живет вот здесь, в делах и днях простых людей нашего района.
Прислушиваясь к голосам за стеной, я думал: может быть, и даже наверное, в этот зимний вечер во многих домах у домашнего очага сидят люди и беседуют о том, чем живет мир, чем живет страна, что нужно, чтобы лучше жить, чтобы успешно двигаться вперед.
Люди, подобные Герасиму Ивановичу, обладают апостольским даром. Старый человек, Герасим Иванович советовал женам шахтеров — некоторые из них сами работали на шахте — видеть не только то, что под ногами, но и смотреть вперед, в будущее.
В голосе его звучали то гневные, то презрительные ноты, когда он говорил о враждебных нам силах.
— Атомной бомбой хотят нас запугать, — говорил старый Приходько. — А той простой истины не могут понять эти «цивилизованные» господа, что СССР — это им не Греция и не Англия! Нервы у нас крепкие, люди мы хладнокровные, все испытавшие. Бросим взгляд, дорогие товарищи женщины, на историю нашей жизни…
И сколько теплоты, гордости послышалось в его голосе, когда он заговорил о нашей стране, о той силе и крепости, с какой светлая наша Родина выдержала все испытания судьбы!
Долго прислушивался я к голосу Герасима Ивановича, потом кто-то укрыл меня одеялом, и я уснул.
Проснулся я на рассвете.
В это утро я долго беседовал с Легостаевым. Меня интересовало, почему он работает рывками, от рекорда к рекорду.
— Товарищ политрук, — сказал он тихо, с какой-то сдержанной страстью, — разве ж так надо работать!
Я сказал ему, что служил на фронте помощником начальника штаба полка. Но он упорно продолжал называть меня политруком.
— Почему же вы не добиваетесь, чтобы вам дали хорошую дорогу в лаве?
