«Изменившиеся условия и обстоятельства службы» — это было несколько туманно, я потребовал от него ясности: «Прошу указать конкретно, в чем заключается изменение условий и обстоятельств службы и работы, за исключением смены некоторых лиц. Иванов». Три дня спустя он ответил мне пространным письмом, в котором он длинно и точно изложил «те изменения условий и обстоятельств моей службы и работы на Тракторострое, которые привели меня к убеждению о невозможности продолжать службу». Он долго ходил вокруг да около, прежде чем членораздельно сказать:
«Переход на чисто хозяйственный способ выполнения работ, не имея для этого ни достаточного оборудования, ни в особенности собственного технического персонала, я считаю мероприятием слишком рискованным и участвовать в нем не могу. Что касается американских инженеров, то у меня есть основания и в этом направлении не переоценивать положение… Я считаю, что положительные качества американских инженеров, то есть их организаторские способности, скорые темпы, усовершенствованные методы и приемы выполнения работ и т. д., у нас не могут быть проявлены в сколько-нибудь значительной мере, так как вследствие незнания местных условий, средств и возможностей роль американских инженеров в производстве сведется к беспочвенному командованию и заданиям, а осуществление этих заданий и, следовательно, ответственность за них будут лежать на нашей администрации и техническом персонале». Он не скрывал от меня, как он писал, что он очень устал, сомневается в правильности взятого курса и т. д.
Курс был взят нами правильный, и мы не меняли его. Вскоре Шахт написал мне: «Прибегать к помощи и техническим знаниям инженера Калдера до сего времени я не имел надобности и едва ли буду иметь». А Калдер и наш Горский действовали — они расставляли людей, проверяли залитые анкерные болты, все дни проводили на стройке. Силой вещей Шахт отбрасывался в сторону. Он выждал два дня и обратился к Калдеру:
«Подтверждая свое заявление начальнику Тракторостроя об освобождении меня от службы, прошу вас согласовать этот вопрос с начальником Тракторостроя и освободить меня от службы не позже 1 октября.
Калдер тотчас ответил:
«Sept. 17/29
Your resignation accepted as per your letter.
«Ваше заявление удовлетворить согласно вашему письму».
Шахт явно терял свои силы, он поспешно делал один ход за другим, еще пытался затруднять нам работу, но приказом № 141 я предложил ему сдать дела и имущество, находящиеся в его ведении. Игра была сделана. Шахт был сбит. Мы продолжали работу. Калдер стал главным прорабом, Горский — его помощником. Они нашли общий язык в работе, ладили между собой. На самой строительной площадке, среди шума и грохота, Калдер поставил свой маленький столик с чертежами и поднял над ним широкий зонт, который отбрасывал далеко от себя тень. Это была его контора, здесь мы встречались. Калдер намечал общую организацию работ, другой американский специалист — Сваджан, геодезист, — размечал площадку, Горский принял их принципы работы и проводил их в жизнь. К колышкам, при помощи которых производилась разметка цехов, приходилось ставить охрану — их неоднократно сбивали те, которые не соглашались с нашими темпами и методами работ, и те, которые работали «по-расейски».
