С трудом, с натугой первые колхозники отказывались от старых навыков единоличной жизни. Голосовали за обобществление тягловой силы, приводили лошадей и быков на общественные базы, но, не выдержав, воровато, крадучись пробирались к базам и уводили своих, хотя и ставших общими, коней и быков. День и ночь шла постоянная, ни на минуту не затихающая борьба «моего» с общим.
Кулаки — те пошли в открытую: поджигали общественные базы, сожгли паровую мельницу, резали телефонные провода и к решающим дням сева пытались отравить продукты.
Земля к весне стала оживать. И казалось, будто вместе с весной росло беспокойство крестьян, росла тревога за свое хозяйство, которое, как они считали, навсегда растворится в колхозном. «В колхозе отменены праздники, запрещено молиться богу», — этот слух пустили кулаки, и он захватил, поднял женщин против колхоза. Они уводили коней, быков, они же первые понесли заявления о выходе из колхоза.
Малышев сберег эти маленькие листки, в которых, если внимательно вчитаться, можно увидеть боль и разлад в семье, тревогу и отчаянье и последствия прямой кулацкой агитации…
Марья Юрина с Двойновского хутора крепко держала женщин в своих руках. Это она сказала всему хутору, что Малышев «продал народ за тракторы».
— Мужиков наших продают, — кинула она в толпу женщин словно горящую головню. — За машины?..
И опять подступили к Малышеву. Отвечай, нижегородский рабочий, держи ответ, товарищ партийный…
— Заблуждаешься, Марья Григорьевна. Это кулак тебя взбаламутил…
Юрина и все собрание не верят упрямым, спокойным словам Малышева.
— Ты скажи, — требуют они, — скажи нам всю правду… Где ты был два дня, куда ездил с портфелем, что повез и что привез? Скажешь?!
Юрина поднимается. Встает все собрание и грозно идет все ближе и ближе к дощатой сцене, где в мутном свете керосиновой лампы сжался президиум.
— Скажешь?!
— Скажу! — как можно спокойнее отвечает Малышев.
Все видят: он роется в порыжевшем, стареньком портфеле и перебирает бумаги.
— Все читай! — требуют из толпы.
Малышев не спеша закуривает и выходит на середину сцены. Лампу держит молодой казак, большевик.
Малышев читает медленно и громко, чтобы все слышали и видели.
— «Заявка в город на тракторы. Дают двадцать, а правление колхоза требует пятьдесят… Заявка на селекционную пшеницу. Удовлетворена полностью. Заявка на акушерский пункт в колхозе…»
— Когда откроют? — быстро перебивают Малышева.
— В Дуплятках дня через два, а на Двойновском не раньше, чем через недельки две.
— Это неправильно! У нас надо бы раньше…
Малышев возвращается к столу, вытирает платком лоб и шутит:
