— Поскольку мы перестраиваем свою жизнь, мы не должны держать рот закрытым. Сколь шила в мешке ни таи, а оно все кончиком выйдет. Он владел мельницей, пятьдесят батраков имел… Он на крестьянина смотрит сентябрем… Такой нам целиком не нужен. Теперь он плачет. Но у пролетариата нет жалости! Колхоз не подведем под обух… А дороги назад нет. Хотим жить — не помереть! Смотреть будем вперед!..
Горячим, накаленным было это собрание. Когда расходились, кто-то тихо, в раздумье, сказал, будто спрашивал всех и в первую очередь себя:
— Душа болит — как теперь пойдет жизнь?..
И эти тревога и забота о будущем — «как теперь жизнь пойдет?» — владеют очень многими, в ком молодой, еще не окрепший колхоз только-только пробуждает веру в себя, в будущую жизнь, строить которую приходится сегодня.
…По землям казачьих хуторов — а теперь колхозным — пронеслись вихри гражданской войны. Хутор шел на хутор. Окопы рыли друг против друга. Одни — за красных, другие — за белых. Дуплятку, давшую красных партизан, двадцать раз окружали и жгли. Но выжила Дуплятка, стала становым хребтом в колхозе. На земле еще остались линии былых окопов, ржавеют в траве пули и осколки. Тракторы, водимые людьми, поднимают массивы, захватывая и стирая окопы. На этой же земле, освобожденной от цепких меж прошлого, в труде и борьбе укрепляются первые ростки новой жизни.
Мы познакомились в Ленинграде. Я сейчас не могу вспомнить, откуда я тогда приехал — с Магнитки или из Челябинска. Кажется, с ЧТЗ. Он жадно расспрашивал, скоро ли сойдет первый челябинский трактор, требовал от меня подробного рассказа о стройке и все завидовал работе специального корреспондента. Превосходная должность! Столько возможностей видеть… А вот он, Илья Усыскин, дальше своей тихой улицы в Питере, дальше физико-технического института никуда не заглядывал.
А как тянет в большой мир… Так бы и рванул туда, на стройки пятилетки! На Днепр. На Кузнецкстрой. В Хибины. В Мончетундру. Укрощать реки, добывать апатиты, варить сталь, прокладывать первые дороги. А тут вот надо заниматься космическими лучами… Впрочем, это ведь тоже работа. Не так ли?..
Мягко улыбаясь, Илья с какой-то милой застенчивостью сказал, что если на то пошло, то он смело берется доказать: это превосходнейшая работа! Человек расширяет границы познания мира…
В мир, завоеванный отцами и старшими братьями, Илья Усыскин вступил пионером. Сын слесаря Белёвского депо, комиссара железнодорожного участка, он одно время — на институтской скамье — колебался: тянуло быть художником, но, может, еще больше хотелось овладеть точной наукой. И то, и другое заманчиво. Все же величественные картины мирозданья оказались сильней — они влекли к себе молодого человека.
Девятнадцати лет Илья окончил физико-математический факультет. Он оробел было, впервые поднявшись по широкой мраморной лестнице, ведшей в большой конференц-зал Академии наук. Прямо на площадке всю стену охватывала поразительная по мастерству мозаика Полтавской баталии. Петр I в зеленом кафтане, с синей лентой через плечо, обнажив короткую саблю, мчался на шведов. В холодных, строгих комнатах висели портреты великих людей науки.
В этом собрании торжественных портретов, охваченных золотом рам, Илья выглядел совсем мальчиком — в своей синей рубашке с отложным воротником и застенчивой улыбкой. Он старался скрыть свою робость, и это удалось ему, потому что, оглянувшись по сторонам, он увидел сверстников, молодых людей — химиков, физиков, биологов, таких же юнцов, как и он.
Илья стал работать в научно-исследовательском институте, созданном в годы революции. В институте было много молодежи. «И мы выиграли ее, эту ставку на молодежь», — впоследствии сказал академик Иоффе.
Занимаясь теоретической физикой, Илья Усыскин по-прежнему жадно прислушивался к жизни, с горечью иногда думал он, что все его эксперименты далеки от настоящей жизни, которая проходит на строительных лесах. Ими охвачена страна!
Он заставлял себя еще терпеливей, еще упорней изучать науку о строении атома. То, над чем он работал, казалось, было далеко от того, что делали его сверстники — зимовщики Арктики, строители Уралмаша, проходчики глубоких шахт… Но одно объединяло их, юных строителей и ученых, и это придавало бодрости в работе: с разных участков они двигались к общей цели — изменяли мир.
Два года терпеливых, настойчивых экспериментов подготовили его к сложнейшей работе над камерой Вильсона, открывшей большие возможности в изучении проблем космических лучей. В апреле 1933 года, на семинаре по изучению ядра атома, он впервые услышал о предстоящем полете в стратосферу. Люди, изучающие строение атома, размечтались… В самом деле, то, что доходит до земли и что изучается наукой, — лишь мельчайшие компоненты космических лучей!..
Когда все разошлись, он обратился к академику Иоффе и, преодолевая смущение, предложил свои услуги в создании камеры Вильсона для будущего стратостата.
— Я берусь, — негромко сказал он.
