У нас было много пулеметов. Одну вещь мы догадались сделать: размерили на шаги поле впереди окопов, расставили колышки. Утром слышим — идут!.. Вполне возможно, мы смогли бы побить их, но они, гады, шли с белым флагом. Наши думали, что они сдаются, а они, приблизившись, пошли врассыпную и стали наступать. Мы все-таки били их, ориентируясь по колышкам. Только цепь белых остановится, как мы открываем по ней огонь. Так продолжалось около часа. Потом стало тихо. Белые пошли в обход. Я лежал в окопе и постреливал редко, но наверняка. Берег пули. Осталось два патрона, я их придержал: один для того, кто подойдет поближе, а другой — для себя. Завернул махорку, лежу, жду, покуриваю. А они, гады, побегут и лягут, побегут и лягут — каждый раз все ближе. Смотрю, совсем уж близко идет цепь. А наши ребята отходят. Догоняю товарища, механика Карева. Он крестится, шепчет:
— Ой, Васька, убьют!
По железной дороге путь уже отрезан. Влево тоже податься некуда. Единственный путь — через реку, а она извилистая и быстрая. Я скинул бушлат, переплыл с винтовкой на плече. Берег оружие — пригодится.
Когда подбежал к первой реке, то увидел, что люди пачками бросаются сгоряча в воду, а вылезают немногие. Я решил: «Нет, брат, шалишь, погибнуть я всегда успею, лучше я сначала, отдохну, погляжу, а потом уже буду плыть». Шагом подошел к реке, огляделся, выбрал удобное место и поплыл. Выбрался, вижу: едет какой-то кавалерист. Подъезжает он и говорит:
— Садись, матрос, подвезу.
Прискакали ко второй реке.
Я походил немного по берегу, затем поплыл. Впереди меня матрос плывет. Вижу — едва выплыл он, лежит на берегу, за траву держится и выбраться наверх не может. Подплываю я, тоже из сил выбился. Чувствую, дело идет к концу, что-то говорю ему. Он отвечает:
— Рад бы, браток, помочь, да сам едва лежу. — Потом вдруг крикнул: — На тебе!
И махнул рукой, словно веревку по воздуху бросил. Я знал, что он мне ничего не бросал и ухватиться мне было не за что, но вот поди ж ты, это-то мне и помогло. Я сделал рывок из последних сил, кинулся вперед, почувствовал, что уже лежу на берегу, и схватился за траву. Там мы лежали — два человека, матрос и летчик; потом отдышались, встали и пошли, обнявшись.
В Самаре уже светало, когда раздался свисток грузиться на пароход. Я погрузил пожитки на автомобиль, а вернувшись в комнату, свалился и уснул. Проснулся утром — смотрю: стоит «максим» (ручной пулемет) на окне. Я забрал его, гранаты — за пояс и пошел скорей на пристань. Пароход уже отчаливал. Едва успел перебросить за борт пулемет.
Направили меня в Красное Село, в школу высшего пилотажа, но поучиться там особенно не пришлось.
На Петроград шел Юденич. Я собирал машины «Ньюпор» и «Соффидж». Был я и на Северной Двине, под Котласом. Собрали мы самолет «М-20», поставили его на баржу и отправились с летчиком Шлатером на фронт.
Мы вылетали засветло, подымались над рекой и уходили к англичанам — бомбить. А на обратном пути сбрасывали в деревни листовки и газеты на русском и английском языках.
Какие это были машины, на которых мы тогда летали! Жалкие, тяжелые, продырявленные. А как мы тряслись над каждой каплей бензина, как волновались! Летишь и не знаешь, вернешься или нет… Тогда летчик был сам и столяр, и маляр, и механик. И все-таки машины служили свою службу. Мы били с них врагов, и мы же листовками вербовали себе друзей среди английских солдат. Хорошая, полезная для меня школа…
Отлетав на гражданской войне, я попал в Севастополь, в школу морских летчиков. Я мог собрать любую машину, хорошо знал мотор, но с теорией мне приходилось туго. Больше того — я все еще с трудом писал и плохо читал.
Это очень мучительное чувство — понимать, что ты малограмотен. А знаний требуется много. «Какой же ты морской летчик!» — ругал я себя и тайком от других свыше года ходил к учителю на дом, изучал с ним русский язык, физику, алгебру. При мне всегда был учебник, и как только выдастся свободная минута, тотчас сажусь читать.
И вот постепенно во мне нарастало большое чувство радости: я жадно читал новые и новые книги, и предо мною все яснело. Это были обычные книги, но для меня они были необыкновенными. Я открывал для себя страны, любил одних людей и ненавидел других, и чем больше я читал, тем сильней хотелось все знать, ничего не упустить.
Инструктором в школе был старый морской летчик. Требовательный. Когда учлёт совершал ошибку, инструктор не ругался, но по лицу его видно было, что он недоволен.
Первую посадку на гидроплане я сделал неудачно. Утром подошел к инструктору и сказал ему, что хоть я и спасовал однажды, но летать хочу.
— Знаешь, — говорит он, — ты не горюй, пойдем со мной в воздух.
Мы пошли в воздух, а затем хорошо спустились.
— А теперь, Молоков, лети сам, — сказал инструктор.
Это придало мне силы, я поднялся сам и сделал отличную посадку.
— Ну вот, — засмеялся он и похлопал меня по плечу, — значит, зря горевал.
С его помощью я быстро и удачно закончил тренировку и стал летать на сложных машинах.
И вот я сам стал инструктором.
