Зимой я перешел на северную линию Нарым — Колпашево. Летал за пушниной.
Север по моей натуре! В просторах его, в неожиданно возникающих трудностях, в постоянной тишине, в тяжелых условиях полета, в том, что заставляешь себя терпеливо выжидать погоду, в споре с природой есть много привлекательного для летчика. Север — это настоящая, суровая школа. Экзамены там частые, при каждом полете.
Мне пришлось летать по притокам Енисея — Курейке и Нижней Тунгуске. Страна наша осваивала тунгусский уголь. Помню, оторвались мы от залива Игарки, развернулись над островом, как вдруг выключился один мотор. Самолет клонит набок, все ниже и ниже. К счастью, удалось спланировать гидроплан на воду.
— Быть может, отменим полет? — говорят мне.
Но я чувствую, что мотор не сдаст, и полетел. Вскоре мы уже были над горными хребтами. Мотор не подвел меня и на Курейке, в узком ущелье. Машина села и крыльями почти уперлась в берега реки. Нужно было осторожно оторваться от воды, а площадка для взлета мала. Но и тут машина плавно и хорошо поднялась.
На Енисее, на Лене, на Карском море — вот где проходила моя летная жизнь. Однажды я сделал однодневный зимний перелет по воздушной трассе Красноярск — Игарка. Эти тысяча восемьсот километров были для меня нелегкими.
Летать иногда приходилось круглые сутки. Искали оленей в тундре. Полетел со мной как-то спец, знающий, где стада оленей. Может быть, спец мой на земле хорошо знает, где олени, а с воздуха он ориентируется плохо. Водил он, водил меня, я разозлился, плюнул на оленевода и решил искать сам. Стал ходить галсами. Смотрю сверху на зеленое «хозяйство». Выручали меня собаки. Олени сверху сливаются со мхом — такого же цвета, очень трудно их сверху определить, а собаки, черные и белые, движутся быстро, их сразу отличишь.
Следующее задание было — перевезти изыскательскую партию в Норильск. Партия из шести человек и груз. Снялся с озера, полетел. Над тундрой «зачихал» один мотор. А до воды далеко. Даю полный газ. Второй пилот, Чернявский, показывает, что под нами вода, но ее мало. Хорошо, что недалеко оказалась вторая речка. Развернулся и сел.
И тут у меня вот что получилось: с воздуха я очень хорошо знаю дороги, а как на воду сел, так ничего не пойму, тем более что карты у нас были неточные. Тогда мы решили плыть. Дело было в сентябре. Рулю по воде часа четыре, положение довольно пиковое — мотор здесь достать нельзя. Думал, что придется зимовать. Послал я запрос, чтобы выслали на нартах мотор в Дудинку. Поставил самолет на зимовку. Председатель сельсовета, тунгус, согласился сторожить машину, а мы пошли пешком километров за сто.
Шли пять суток…
Уже перед самыми заморозками достали новый мотор, одели машину и вылетели.
Возили мы на Игарку инструменты для лесозаводов, а обратно пушнину. По правилу мы должны были брать восемь мешков с мехом, а я грузил десять. Перегрузка отражалась только на моей руке, потому что труднее было управлять и нужно быть особо осторожным и осмотрительным.
В Карском море вместе с Алексеевым я проводил суда, разведывал льды, искал воду.
Разведка льдов — нелегкая, но интересная работа. Это не в пургу летать, — здесь решаешь сложную тактическую задачу. Нужно определить, что за лед под тобой, сколько ему лет, какой он толщины, могут ли его пройти суда, где его больше и где меньше. База у нас была на острове Диксон, откуда мы летали на Вайгач и Новую Землю.
Ни один капитан не может предугадать ту картину, которую видит перед собой летчик, поднимающийся на сотни метров от поверхности льда. Разведкой мы установили, что расположение льдов таково, что лучше всего судам проходить вблизи Русских островов. Нужно было форсировать только одну ледовую перемычку.
Караван судов вышел из Новой Земли и вскоре застрял во льдах. Мы кружили над ним и выслушали радиосообщение начальника экспедиции: «Льды тяжелые, угля мало, дайте нам чистую воду». Мешал туман, и мы низко летели надо льдом. Воду увидели в двадцати пяти километрах от каравана. Мы сделали круг над водой и дали пароходам радиограмму: «Держитесь курса такого-то, смотрите за нами, встретите большой торос квадратного вида, берите от него вправо — и вы на чистой воде».
Летим дальше, на мыс Челюскин, где наша новая база. Через день подошли все наши корабли. Прошли! Капитан Хлебников жмет руки летчикам и говорит:
— Верю в нашу авиацию и другим говорю: «Верьте!»
Жили мы на зимовке. Голое, каменистое место. Один домик, кладовка, баня и радиорубка. В этот день — дело было в сентябре 1933 года — «Челюскин» подошел к одноименному мысу.
Как сейчас помню, проснулся я в единственной комнатке зимовки и вижу — сидят за столом люди, совещаются. Среди них был Отто Юльевич Шмидт. Он сидел, слегка согнувшись, положив на стол сжатые в кулаки руки. Койка подо мной заскрипела. Шмидт, продолжая о чем-то говорить, — голос мягкий, ровный, — повернулся в мою сторону, и я увидел его бороду и глубокие, внимательные глаза.
Я прислушался к беседе и, помню, улыбнулся своим мыслям: «Ого, сколько судов, сколько наших людей появилось на Севере!»
