И то, о чем говорили люди с «Челюскина», и мои думы о Севере отогнали от меня сон. Я встал, оделся и вышел из домика. Было тихо, туманно, воздух влажный. Где-то в бухте потрескивал лед.
Мы, летчики, открываем свою страну сверху, мы отлично видим ее движение. Я вспоминаю свой первый полет в Игарку. Кто знал тогда Игарку? Ведь в 1929 году там было всего два-три домишка. С каждым своим полетом я находил там перемены. Вот еще один домик построен; проложена улица, очищена площадка для лесопильного завода; вот открылась совпартшкола… Этот город возник на шестьдесят седьмой параллели, он вырос на суровом, пустынном Севере. И назывался он раньше «Игаркино зимовье», а сейчас это большой новый город, крупный порт, к причалам которого пристают океанские корабли. Оживленный, растущий город!
Моя машина перебрасывала изыскательские партии, разведывавшие уголь, нефть, руду. В глухие тунгусские районы я возил учителей, врачей, партработников — людей, переделывающих эти заброшенные места.
Следующая моя встреча с Отто Юльевичем Шмидтом произошла при несколько иных обстоятельствах. Это было 7 апреля на льдине в лагере Шмидта.
Семнадцатого февраля в Подкаменной Тунгуске, на Енисее, от друга своего, летчика Яна Липпа, я узнал о гибели «Челюскина».
Я возвращался с Игарки в Красноярск, совершив в эти дни прямо в чертовой погоде полет, который меня самого удивляет. Третьего февраля на «Р-5» я вылетел из Москвы в Красноярск. В три дня покрыл я путь на Игарку. Ветер сильный, порывистый, со снегом. Но лететь надо, дело срочное. А ветер такой, что триста пятьдесят километров от Туруханска до Игарки я пролетел в пятьдесят две минуты. Сильно несло! Не успевал на местность смотреть. Игарку чуть не пролетел. Хорошо, что из трубы лесозавода шел дым.
Прилетел — губы в крови: искусал незаметно. Игарские товарищи ругают: куда, мол, тебя черт несет? Я смеюсь, рад, что долетел. И вот Липп говорит мне:
— Вася, слышал, «Челюскин» где-то в Ледовитом затонул и народ весь на льдину сошел…
По последним газетным сведениям я знал, что они пробиваются в Берингов пролив, а тут вдруг такая тяжелая весть!
Помолчали мы, каждый свое думает… На рассвете разлетелись.
В Красноярске получаю распоряжение: немедленно во Владивосток.
Ехать во Владивосток — это навело меня на мысль, что, возможно, на Дальнем Востоке что-то неладно с японцами. Просматриваю газеты, но нет, ничего такого не видно, пока там все спокойно. Тогда я говорю жене:
— Наверно, это в связи с «Челюскиным».
Так оно и было.
А мысли уже работают в одном направлении: «Откуда мы полетим, кто полетит, по какому пути да когда…»
Лететь звеном, думаю, гораздо лучше, потому что, если сядешь, обеспечена помощь товарищей. Ребята, с которыми я поехал, горячие, с гонором, но это не пугало меня: мы все знали, чего хотели, ведь мы ехали по заданию правительства спасать челюскинцев. Об одном я беспокоился — и это сущая правда, — как бы меня не обделили, как бы я без машины не оказался… Вот что тревожило меня. «А когда получу машину, — думал я, — тогда уж разрешите мне действовать в воздухе, как я считаю нужным. Ведь я буду полноправным членом семьи, не так ли?»
Машины лежали в трюме.
Каманин указал мне мою — «синюю двойку». Это был наш самолет «Р-5». На берегу, когда машины выгрузили, я все вертелся вокруг своей, так сказать, принюхивался. Потрепанная, ну да ладно!
Между прочим, Николай Каманин был в нашем звене самым молодым. Чукчи звали его Аачек — Молодой человек. А меня — Ымпенахен.
Двадцать первого марта в один час пятнадцать минут по московскому времени с небольшого замерзшего озера в воздух поднялись пять однотипных советских машин «Р-5» и пошли на Майна-Пыльгин.
Моя была «синяя двойка». Я вез с собой запасный винт, запасную лыжу, паяльную лампу, примус, паяльник. Одет я был в меховой комбинезон, валенки, имел кукуль — спальный мешок.
От Олюторки до лагеря Шмидта — две тысячи пятьсот километров.
Я храню карты своих многочисленных полетов. Иногда я разворачиваю их, всматриваюсь в путевые точки и вспоминаю эпизоды полетов. За пятнадцать лет я налетал несколько тысяч часов. Но из всех этих часов я выделю семьдесят шесть часов полета в Арктику, в лагерь Шмидта. Часы, которые я никогда не забуду.
Вот передо мной карта пути в ледяной лагерь. Черными, жирными линиями отмечен наш полет. Он несколько извилистый. Заштрихованные хребты гор выглядят мирными, спокойными. Карта зафиксировала итог, исход полета. Вот и все. На карте нет, понятно, никаких следов свирепой пурги, ни того, как мы искали прохода в горах, ни вынужденных посадок, ни наших переживаний — ничего этого нет. Карта — это только карта.
Она была сперва почти чистая, имела только извилистые очертания береговых линий, нанесенные пунктиром. К концу полета карта «ожила». И, знаете, стоит мне взглянуть на пунктирные линии, пересекающие карту, чтобы тотчас вспомнить все, что было в эти семьдесят шесть незабываемых летных часов.
