про Христа и про Пилата. Сжёг его и убедился —
рукописи не горят
* * *
С. Г.
Неужели же годы прошли
И действительно старость настанет?
Сколько прошлого мы погребли!
Только детство приходит на память.
Там столетник вытягивал жар,
А под утро сбивалась повязка.
Если сон — непременно кошмар
Из какой-то запутанной сказки:
Братья скачут, окно отвори…
А на ключике пятнышко крови.
И вздымается страх изнутри
Первобытный, уже наготове.
Иллюстрацией к Шарлю Перро —
Эти годы волшебного бреда.
Подарила жар-птица перо,
От него-то, наверно, все беды.
Тот росток, устремившийся ввысь,
Тонкий саженец — стал древесиной.
Сколько ж лет эти кольца плелись,
Заглушая свою сердцевину?
Начинается время с нуля,
С остановки, с причала, с вокзала.
Как утоптана эта земля —
Даже слёзы мои не впитала.
Значит так и задумано впредь —
Перекатная вольная доля.
Ну и ладно. Дай Бог одолеть,
Перейти это страшное поле.
* * *
А птицы под окном поют,
Щебечут, свищут, гнёзда вьют,
Как мы, наверно, создают
Непрочный, шаткий свой уют.
Весь домик — веточки да пух.
Вниз посмотреть — захватит дух.
Зато над ним — такая высь.
Вот так весь день: то вверх, то вниз
Снуют себе, не устают
И всё поют, поют…
* * *
Настала ночь, и мы заснули
Спокойным сном без сновидений
Вдвоём на звёздном сеновале
Среди засушенных растений.
Интеллигенции на зависть
В благоухающий гербарий
Мы с головою зарывались —
Колхозница и Пролетарий.
О, как нам безмятежно спалось
Вдвоём в постели этой древней,
После того, как состоялось
Сближенье города с деревней.
* * *
В лицо, не знавшее любви,
Взгляну, — как странно совместилось
Плебейское жеманство и
Высокомерная брезгливость.
Я прежде злился, а теперь
Об этом и подумать скучно.
Я научился равнодушно
Встречать любую из потерь.
* * *
До января рукой подать. Протянешь, — тает снег
На линиях судьбы и долгой жизни.
Я руку протяну иной отчизне,
Усталый раб, замысливший побег.
Не с будущим отпраздновал разлад,
Не с прошлым всё пытаюсь породниться,
Перевирая древние страницы.
Нет, — в этом я перед тобой
Не виноват, читатель мой.
Страх одиночества и страх небытия
Преследуют. От их переплетенья
Зависит, видимо, судьба моя.
Два солнца мне видны и две огромных тени.
А где-то в центре я, — ничтожно мал,
Когда б не твой, читатель, пьедестал,
Единственно возможная основа,
Спасающая голос мой и слово.
Ещё светло, но птицы не поют.
Возможно, их и нет, а эти кроны,
Весь этот мир неистово зелёный.
Предчувствуют и засуху, и смерть?
Что, если я пытаюсь петь
Лишь оттого, что тягостно молчанье?
Что, если я живу пустой надеждой
И тоже обречён? Но прежде…
Но прежде чем проститься на века
Я улыбнусь тебе издалека
И улыбнусь, дойдя до поворота
Последнего,
Взгляну сквозь небо в трещинах, сквозь облака
Столь благолепные, когда они теряют позолоту
Закатную.
Я погляжу на эту благодать,
Пойму — мне всё же было что терять.
Благословляю медленный подъём,
Который раздвигает горизонты
Моей обители. Мне говорят: “Пойдём
Быстрей. Не останавливайся. Что ты
Там позабыл, верней, не разлюбил?”
А мне ответить не хватает сил.
Нет слёз. Нет слов. Нет жеста, передать
Ко всем оставшимся той жалости, той злости.
А впрочем, стоит ли? Расходимся как гости
И кто куда. Уже не отыскать
Следа на этой паперти земной,
Оставленного мною и тобой.
Десятистишия
Так ласточка ныряет под карниз.
Бездомной жизни злеет постоянство.
Всего-то и осталось ей пространства:
То вверх швыряет бедную, то вниз.
Ей прилепиться к дому твоему
Да в тесноте случайной отогреться.
Благослови пернатое соседство,
Позволь остаться — всё не одному.
Потом уйди, когда настанет срок
Понять, что ты и с нею одинок.
Оставишь дом, теперь уже не твой.
Прозреешь, чтобы заново ослепнуть.
Полюбишь тишину и детский лепет —
Обманчивый размеренный покой.
Замедленное время увлечёт,
Закрутит словно щепку у запруды,
Потом швырнёт неведомо откуда
Неведомо куда — в круговорот
Встреч и разлук. Ты зря их избегал.
Остановись, мгновение. Устал.
Вот так в метро, глаза полуприкрыв,
Чтоб стали неразборчивыми лица,
Выискиваешь простенький мотив
В колёсном перестуке. Но случится —
Уничтожая хаос и разлад,
Сквозь лязганье безумного железа,
Застав врасплох, нагрянет Пергалези.
И ты, чужим страданием объят,
Подхваченный неведомым теченьем,
Чему-то улыбнёшься с облегченьем.
Безмолвие нарушено. Потом
Встаёт и покидает сцену Гамлет.
О, яду мне? Но яда нет ни капли.
И там, за размалёванным холстом, —
Кирпичная облезлая стена,
Грязь, пыль, обломки старых декораций.
С Офелией прощается Гораций,
Гертруда курит, стоя у окна.
Что, если эта жизнь и впрямь — игра,
А пьеса и бездарна, и стара?
Опять душа срывается на крик
И над птенцом разбившимся кружится.
Что остаётся? Плакать и молиться.
Пора уйти со сцены. Здесь тупик.
Пусть эту роль, которую привык
Считать своей единственной удачей,
Другой сыграет как-нибудь иначе.
Поэзия, когда не твой язык,
Я всё отдам без сожаленья. Боже!
Не мне Твои страдания умножить.
В Донском
Ирине
В июльской столице награда —
Святой островок тишины.
Тебе даже в полдень прохладно
В тени монастырской стены.
Сильней мою руку сжимая,
Ты зябко поводишь плечом.
Пойдём лучше в сад, дорогая,
Да яблок зелёных нарвём.
Ну чем я умнее Адама,
Когда и воистину рад,
Что рядом с заброшенным храмом
