Здесь, куда ни плюнешь — барак да зона,
здесь язык богат корнями, но крона
поражает скудостью лексикона
и кирзу нельзя отличить от Керзона.
Здесь пространства меряют на парсеки,
здесь нельзя купить аспирин в аптеке,
здесь забыли путь из варягов в греки
и леса вырубают вдоль рек, а реки,
высыхая, мелеют от лесосплава.
Здесь любая слава — дурная слава,
здесь нельзя налево, нельзя направо,
но и в центре тоже грозит расправа.
Здесь любви платонической или плотской
не бывает. Её заменили скотской.
“Всё не так, ребята!” — хрипит Высоцкий.
Здесь каким-то чудом родился Бродский.
* * *
Всё вернулось на круги своя,
наполняясь пространством и светом.
Что ж не чувствую разницы я
между Ветхим и Новым Заветом?
Я и рад бы войти в “Интернет”
или Бродского петь по-латыни,
только нет во мне этого. Нет
до сих пор, и не будет отныне,
потому что последний мой лист
отшумел и чернеет по краю.
Потому что всю прежнюю жизнь
я с улыбкой уже вспоминаю.
* * *
Раскрывая глаза в солёной воде,
промывая, за неимением слёз,
этой мутной влагой, видишь везде
только муть и взвесь, и нельзя всерьёз
уповать на прозрачность. Вообще нельзя
ни на что уповать, ибо застит взор
эта муть и грязь, и нужна слеза
или море, чтоб смыть надоевший вздор.
Раскрывая глаза, рискуя прозреть,
здесь читай — “ослепнуть, как Гомер”,
понимаешь, что жизнь — это та же смерть,
но с обратным знаком. Хлябь и твердь
разделить ещё можно, но в небесах
всё едино. Стоит ли различать
первородный грех и смертельный страх,
чтобы время жизни качнулось вспять.
* * *
В матовых сумерках Летнего сада
неразличимы проталины веток.
Мне ничего в этой жизни не надо, —
даже спасительной лжи напоследок.
Если и грустен, так это лишь с виду.
Просто порой подбирается к горлу
глупый комок запоздалой обиды.
Вот и гитару любимую спёрли,
вот и зарплату опять задержали,
трубы текут, телефон отключили
за неуплату, и вздорожали
сферы услуг. Не услуги и были.
* * *
В море ночует птица.
Клонится день к закату.
Что ж мне опять не спится,
словно больничной ватой
разум мой обложили,
чтоб не метался сонный.
Как же мы прежде жили
в этом аду укромном?
Денег не накопили.
Счастье порастеряли.
Сколько на книгах пыли, —
словно в душе печали.
Видно и впрямь жестока
эта земная доля.
Бог с ним, что одиноко,
лишь бы опять в неволю.
* * *
Я где-то прочитал, что человек
из лабиринта выбраться на волю
способен, лишь придерживаясь свято
одной стены. Тогда, в конце концов,
он выйдет, как Тезей, на свежий воздух
к высоким звёздам, морю, кораблю…
Жаль, я всю жизнь мечусь и не внимаю
чужим советам. Впору поумнеть,
остепениться… Вот недавно встретил
приятеля в Таврическом, и он,
не видевший меня считай лет двадцать,
пытался разузнать, как поживаю.
Что ж — врать пришлось, придумать на ходу
карьеру журналиста, жизнь в Москве,
престижный брак с художницей… Что, кстати,
и правда было некогда со мной,
но только вперемешку. Для чего
я врал, как будто снова примеряя
иную жизнь, которая тесна?
И море знает, почему шумит,
и небо знает, для чего бездонно,
и ни одна звезда не говорит,
но мы их окликаем поимённо.
Вот Сириус, вот Марс, а вот Венера.
Произношу нелепые слова.
Ни разу звёзд живьём на небосфере
не наблюдал. Лишь в юности, когда
расслабиться ходили в планетарий.
По небу звёздному идёт прогулка,
темно и тихо — мы портвейном булькаем.
Скользит над нами звёздная указка…
О, женщина, экскурсовод по звёздам,
жива ли ты?
И жив ли звёздный мир?
* * *
Наглая, подлая, пьяная,
лживая в покаянии,
что ж ты хитришь, страна моя?
Всё из-за подаяния?
Ну а своё? Раскрадено?
Иль за гроши распродано?
Так ведь и сдохнешь, гадина,
бедная моя Родина.
Храма ворота заперты.
Впору пройти сторонкою.
Что ж я стою у паперти,
мелочь в кармане комкаю?
Что ж я гляжу с надеждою
в это лицо испитое,
силясь припомнить прежнее,
давнее, позабытое?
* * *
Переболела моя душа,
перетерпела, перестрадала.
Да и не стоили ни гроша
прежней поэзии причиндалы.
Словно старьёвщик, бредёт поэт,
под лопухами шурует палкой.
Что ни стихи — толчея примет —
смесь антикварной лавки и свалки,
или метафор крутой замес…
Да неужели не отстоится
смутного времени злая взвесь
в полупохмельных глазах провидца?
* * *
Камень и дерево. Только не нужно железа,
этой торчащей наружу витой арматуры,
ржавчины этой не нужно, архитектуры
сплошь напряжённой. Напоминают протезы
эти строения, напрочь лишённые смысла,
даже и в массе своей — инородное тело.
Пара ободранных сосенок здесь уцелела
да одуванчик торчит из земли с укоризной.
В слое культурном, который оставим потомкам,
что ты найдёшь, археолог? У каждого дома
груду бутылочных пробок? Зелёным осколкам
счёт потеряют, копая у стен гастронома.
Однообразие — вот нашей жизни примета.
Не летописец, нам этого даром не надо,
а самописец бесстрастный всё чертит и чертит
ровную линию смерти — ни взлёта, ни спада.
* * *
Утро моё седое —
Здравствуй!
Пора проститься.
Тёплой морской золою
горло полощет птица.
Тут бы и стать собою,
молча обнять подругу.
Солнце над головою
встало, пошло по кругу.
Тут бы и перестроить
клин журавлиный взглядом…
Только для нас с тобою
даже и лжи не надо.
* * *
Я пытался жить, теребил судьбу по старинке,
расплетая нить, первозданным любуясь цветом.
Не скопил в глазу ни одной золотой соринки,
