ничего не скопил. Никогда не жалел об этом.
Я всё брёвна таскал, да укладывал там, где надо.
Я почти устал, но не жду от судьбы пощады,
хоть давно замыслил изведать иную долю.
Говорят же, — есть на свете покой и воля.
Только издавна рабское что-то во мне засело,
всё никак не даёт оторваться душе от тела.
Видно я ещё похожу по самому краю,
видно губы свои в любви ещё искупаю.
Троицкое поле
Помню детство раннее, тридцать лет назад:
памяти окраина, город Ленинград,
дом напротив школы, заводской гудок…
Троицкое поле. Первый городок.
Словно по старинке вновь за слоем слой
пробую с картинки снять переводной,
чтобы обнажился первозданный цвет.
Да, видно, разучился за эти тридцать лет.
Мне уже не выбежать из дому с куском
булки, что посыпана сахарным песком,
мне уже не выгорит в фантики сыграть,
чтобы с чёком по три, а с накрышкой пять.
Меловыми стрелами разрисован дом,
снова за потерянным бегаю звеном.
Казаки-разбойники, штандары, лапта…
Нынче в этом дворике жизнь уже не та.
Улицы булыжные под асфальтом спят.
Закопал оружие пролетариат.
Даже из фонтанов здесь утекла вода.
Словно плотный занавес прежние года.
Что-то мы прошляпили, натворили дел.
Из моих приятелей — каждый третий сел.
Грустная статистика, страшное число.
А я вот из счастливчиков, — вроде пронесло.
Самому не верится. Ко всему привык.
Постучу по дереву, прикушу язык.
Никуда не денешься с этого двора,
потому что детство, брат, лучшая пора.
Ветерком непрошеным пролистает сад.
Ты ведь знал, что прошлого не вернуть назад,
а любви тем более. Впредь тебе урок.
Троицкое поле. Первый городок.
ОТКАЗ ОТ РОМАНА
Бахыту Кенжееву, другу-поэту, романтику и романисту
Я никогда не напишу роман.
Наверно, будь я трижды графоман,
меня б на это дело не хватило.
Рассказ могу, но тоже через силу,
чтоб не забыть сюжет, занятный ход.
Ну а роман как здание растёт —
сплошные коридоры и подвалы,
тьма перекрытий, лестницы, провалы,
от темы к теме хитрый переход.
Здесь время то летит, то вспять течёт,
то замирает. Так проходит год,
потом второй. А это лишь начало.
Герой взрослеет, женится, потом
супруге изменяет с секретаршей,
которая жены немного старше.
Скандалы, ссоры… Это в первый том.
Развод. Слепая ненависть детей.
Он пьёт и опускается всё ниже.
И вдруг — любовь. Полёт. Накал страстей.
Повторный брак. Медовый месяц. Мсти же
Ему, судьба. Пусть знает, что к чему.
Её ревнует он сперва к знакомым,
Потом к подругам. Ни на шаг из дома.
Не выдержав, она и впрямь ему
изменит. Это для второго тома.
И всё это не где-то в пустоте,
а в гуще исторических событий.
Они живут, допустим, в Сумгаите.
Героя моего зовут Бахытом.
Она армянка. Родственники, те,
которые с армянской стороны,
всё делают для разрушенья брака.
Развод. А тут резня. Он жив, однако,
и вот один, оставшись без жены,
переезжает в город Ленинград,
который вскоре станет Петербургом.
Путч. Город замирает от испуга.
Потом идёт постройка баррикад.
Явлинский арестовывает Пуго.
На танке Ельцин. Финиш. Смольный взят.
Какой размах, какое полотно —
простая жизнь на грандиозном фоне.
Распад Союза. Холодно. Темно.
Рост цен. Хандра. И водка по талонам.
По пьянке он бросается в окно.
Ломает ногу. Описать больницу —
грязь, нет лекарств. Про разовые шприцы
здесь и не знают, а из-за границы
нет помощи. Красотка-медсестра.
Герой влюблён, уже готов жениться
и в третий раз. Ну что ж — давно пора.
Ему под сорок. Тут бы жить да жить.
Бесплатный спирт. Но сколько же спиваться?
Жена ворует морфий. Мой Бахыт
из любопытства пробует ширяться,
потом всерьёз садится на иглу.
Жена в отъезде. Он без марафета,
его ломает. Описать и это.
А тут как раз — аптека на углу.
Ночь. Ограбленье. Бегство. Всё удачно.
Домой нельзя. К приятелю на дачу
он едет. В полуночной электричке
к нему подходят трое. Просят спички.
А спичек — нет. Разборка. Мордобой.
Разжали двери. Вышвырнули тело.
Тут встречный поезд. Фары из метели.
На рельсах погибает мой герой.
“Лишь ампулы разбитые блестели
на свежем окровавленном снегу”, —
так и закончить эту эпопею.
А всё-таки, ты знаешь, — не сумею,
Не напишу романа. Не смогу.
* * *
Моя соседка — мужняя жена.
Ей целый день на месте не сидится.
Из комнат в кухню ползает она
и оставляет слизь на половицах.
На кухне шепелявит ржавый кран,
наверно с жиру, бесятся котлеты.
А в комнатах — цветущая герань.
Видать, застой сопутствует расцвету
не только ряски. Но не в этом суть.
Я оболгал прекрасную хозяйку.
Она сама бы рада отдохнуть,
но у неё две дочки распиздяйки
и муж пропойца. Где тут отдыхать?
Но я сумею, было бы желанье,
и дочерей, и мужа оправдать,
поскольку всё достойно оправданья,
всё что угодно, всё, что наяву
имеет быть за стенкой и за шторой,
покуда я вне времени живу.
Который час? А год? А век который?
* * *
Если где-нибудь увидишь человека с белой тростью,
уступи ему дорогу, потому что он слепой,
потому что в этом мире быть слепым совсем не просто —
трудно жить и не смешаться с этой зрячею толпой.
Так в романе Макса Фриша человек решил однажды, —
назову себя, к примеру, ну хотя бы Гантенбайн.
А в романе Кобо Абэ человек забрался в ящик.
А ещё в одном романе человек не делал зла
и прослыл за Идиота. А ещё в одном романе
человек был сам писатель, написавший свой роман
