Когда они меняли на Цзинчжэнь платье, Ни Цзао обратил внимание, что тело тети стало удивительно маленьким и щуплым. Но зато какие густые черные волосы были у нее. Он подумал о ее возрасте, долго высчитывал, оказалось, что ей еще не исполнилось пятидесяти девяти. Она лежала с плотно сжатыми зубами, обе щеки ввалились. Ни Цзао задумался: почему человеку бывает суждено прожить такую тяжелую жизнь. Ответа на свой вопрос он так и не нашел. Если есть бог, то он, наверное, самое жестокое и безжалостное существо на свете.
Проститься с покойной пришли несколько крестьян, его хороших знакомых — бородатых, в длинных халатах нацменов. Рассказ Ни Цзао о злосчастной доле, которая досталась его тетке, вызвал у них горестные вздохи. Они теребили бороды, едва сдерживая навернувшиеся на глаза слезы. Узнав, что тетя приехала из Пекина, проделав долгий путь в десять тысяч ли, и через пять дней по приезде умерла, кто-то из них, грустно улыбнувшись, сказал, что, по существующим древним поверьям, она как бы умерла на своей родной земле. Она торопилась попасть сюда, с большими трудностями преодолела долгий путь, но наконец достигла своей последней обители, где и нашла успокоение. Всю жизнь ее носило по чужим краям, словно пыль по ветру, и только после смерти она смогла припасть к земле, уснуть на ней долгим сном. Металась всю жизнь, а ушла в землю здесь, на окраинных просторах Северо-Запада. Здесь она и пустила свои последние корни.
После смерти тети Ни Цзао много раз видел ее во сне. Однажды она вновь явилась ему, и на лице ее, покрытом густым слоем пудры, он заметил следы слез. Он спросил: «Разве ты не умерла?» Тетя, слабо улыбнувшись, тихо промолвила: «Прогоню я желтую иволгу. Пусть на ветке не плачет она. Своим криком тревожит мой сон. Не дойти мне до Ляоси».
«Ляоси» находится на западных окраинных землях. Вот он и приехал сюда — в западные края. «Запад» звучит как заклятье. Это, несомненно, указующий перст судьбы.
Через какое-то время, однако, Ни Цзао вместе с семьей вернулся в Пекин. Вскоре кто-то из его прежних соседей — крестьян прислал ему письмо, в котором сообщал, что на могиле Цзян Цзинчжэнь он сжег ритуальные деньги и помянул усопшую. В свое время этот добрый молодой человек помог Ни Цзао выкопать для умершей могилу. Он же посоветовал поставить на ней какой-нибудь знак, чтобы она не затерялась среди других могил. Но Ни Цзао делать это не стал: пусть могила исчезнет. В конце концов на этом свете исчезает все. Разве не так? Даже арки в честь добродетельных и верных жен оказываются никому не нужными. Прошла революция, родилось новое общество. И все эти арки, воздвигнутые в честь добродетельных женщин, запечатлевшие на себе кровавые слезы и ужас их жизни, теперь вызывают у счастливых потомков лишь горькую усмешку. Вряд ли кого заинтересует история этих монументов. Да и смогут ли потомки понять тех, кто жил до них? Кто осмелится после этого утверждать, что перемены в Китае происходят слишком медленно?
Ни Учэн, узнав о смерти Цзинчжэнь, оценил ее кончину краткой фразой: «Одним сатаной стало меньше на свете!» И добавил пару слов, малоизысканных, лишенных всяческой доброты.
Ненависть, оказывается, гораздо сильнее смерти.
Судьбы других героев этой истории может додумать читатель. Впрочем, заметим, что жизнь Цзинъи сложилась достаточно счастливо. После Освобождения она сама стала зарабатывать на хлеб, и тем самым ей удалось избежать той злой участи, что постигла мать и сестру. Ни Пин в те же годы с головой окунулась в революционный поток, а потом полетели обычные будни, лишенные какой-либо романтики. Чжао Шантун, на которого после Освобождения навесили ярлык «капиталиста», какое-то время подвергался перевоспитанию и в начале пятидесятых годов умер. Господина Ду прорабатывали не переставая полные тридцать лет, и лишь в 1977 году в его жизни наступил некоторый просвет, но вскоре Ду заболел и скончался. За неделю до смерти ему сообщили, что он полностью реабилитирован. В документе, который пришел на его имя, вместе с высокой оценкой деятельности содержалось предложение проявить о нем заботу. Его немедленно поместили в привилегированную больницу, в палату самого высшего класса, где он удостоился «особого» ухода. В условиях «спецобслуживания» он и покинул этот мир. Жаль, конечно, что он не смог прожить хоть немного подольше. Вскоре после его смерти из Японии приехал его друг. Перед портретом умершего он совершил несколько низких поклонов, еле сдерживая слезы. Он рассказал родным, как во время войны, живя в Пекине, он активно помогал японским властям, пытаясь склонить многих китайцев к соглашательской политике. Посулами и угрозами он пытался склонить к предательству и господина Ду, но тот остался непреклонен и решительно отверг все предложения.