Так выросла во мне ненависть к Парику, к этому субъекту, лица которого я никогда не видел, голоса не слышал и которого узнавал только по исходившему от него затхлому нафталинному запаху. Наверное, у него, то есть у Парика, мягкий, усталый голос, лишенный всякой страстности, и такой же бессильный, как его молочного цветы пальцы. Наверное, у него глаза навыкате, точно у теленка, и отвисшая нижняя губа, жаждущая шоколада с начинкой. Эта маска благодушия, без всякого величия, обладающая храбростью торговца писчей бумагой, чьи руки акушерки весь день ничего не делают, разве что смахнут с прилавка семьдесят пфеннигов за школьную тетрадь.
Нет, ни слова больше о Парике!
Я ненавижу его так сильно, что легко могу взвинтить себя до вспышки бешенства, при которой слишком раскрыл бы себя. Хватит. Точка. Обещаю никогда больше не говорить о нем, никогда!..
Но если человек, о котором ты охотно хотел бы не упоминать, каждый день шагает впереди тебя, согнув кривые колени, похожий на мелодию из мелодрамы, то ты от него не отделаешься. Точно зудит спина там, куда ты не можешь дотянуться руками, так он беспрерывно раздражает тебя, и ты думаешь о нем, ощущаешь его, ненавидишь.
Мне кажется, я все же вынужден буду его убить. Но я боюсь, что, будучи убит, он сыграет со мной какую-нибудь дьявольскую шутку. Вдруг он с пошлым хохотом вспомнит, что был раньше клоуном, и, весь окровавленный, снова вскочит на ноги? Может быть, слегка смущенный, что не удержал крови, как иные не удерживают мочи, на руках пройдется по тюремному манежу, принимая, где можно, тюремных надзирателей за упрямых ослов, и будет дразнить их до сумасшествия, а потом, в притворном страхе, вскочит на стену. А оттуда высунет нам язык, шевельнет им, как тряпкой, и исчезнет.
Даже не придумаешь всею, что могло бы произойти, если бы каждый вспомнил, что он такое на самом деле.
Не думай, что моя ненависть к идущему впереди, к Парику, пуста и необоснованна. О, бывают такие ситуации, когда ненависть тебя буквально затопляет и, словно волна, выносит за твои собственные пределы, так что потом едва отыщешь путь к самому себе — до того тебя ненависть опустошила.
Я знаю, трудно слушать мои слова и чувствовать вместе со мною. А ты и не слушай так, будто тебе читают Готфрида Келлера или Диккенса. Но вот потопчись вместе со мной по маленькому кругу между неумолимых стен. Не в мыслях только — нет, физически, в роли идущего позади меня. Тогда поймешь, как скоро ты начнешь меня ненавидеть. И если ты вместе с нами (я теперь говорю «мы», ведь это одно у нас, общее) будешь плестись, пошатываясь, с одеревеневшей поясницей по этому кругу, то любовь настолько уйдет из тебя, что ненависть запенится, как шампанское, и ты предоставишь ей пениться, только бы не ощущать нестерпимой пустоты. И кроме того, не воображай, что ты, с пустым желудком и опустевшей душой, будешь склонен совершать высокие деяния во имя любви к ближнему!
И вот, после того как из тебя исчезнет все доброе, ты будешь ошалело тащиться за мной и долгие месяцы видеть перед собой только меня, мою тощую спину, дряблый затылок и пустые штаны, в которых, согласно законам анатомии, должно было бы находиться немного больше мяса. Но чаще всего тебе придется смотреть на мои ноги. Все идущие позади смотрят на ноги идущего впереди и невольно следуют ритму его шагов, подчиняются ему, даже если он им чужд и неудобен. Да, и вот тут-то, когда ты заметишь, что нет у меня характерной походки, на тебя и нападет ненависть, как ревнивая баба. Ну нет у меня такой походки! Существуют же люди без характерной походки — они ходят разными стилями, которые не сливаются в единую мелодию. Я вот тоже такой. И ты будешь за это ненавидеть меня так же бессмысленно и с таким же правом, как я вынужден ненавидеть Парика только потому, что я — идущий позади. Если ты возненавидишь меня именно за мой несколько неуверенный шаг проигравшегося человека, ты внезапно убедишься, что я ступаю очень твердо и энергично. И едва ты отметишь про себя этот новый характер моей походки, я через несколько шагов начну плестись уныло и расхлябанно. Нет, я не вызову в тебе ни радости, ни дружелюбия. Ты вынужден будешь меня ненавидеть. Все идущие позади ненавидят тех, кто идет впереди.
Может быть, это изменилось бы, если бы передние могли оглянуться на задних, чтобы понять друг друга. А так каждый остается только тем, кто идет позади, он видит лишь идущего перед ним, и его охватывает ненависть. Но от заднего он отрекается, ибо тогда чувствует себя идущим перед ним. Так обстоит дело в нашем кругу, между серых стен — вероятно, так же и в других местах, может быть, повсюду.
Мне все же следовало прикончить Парика. Однажды он так разозлил меня, что кровь во мне закипела. В сущности — пустяки. Просто я сделал крошечное открытие.