Ведь я говорил, что мы каждое утро ходили вокруг грязно-зеленого клочка дерна? На середине манежа этого своеобразного цирка росло сборище травинок, они были бледны, и каждая — без своего лица! Так же, как и мы в этом невыносимом людском заборе, сбитом из планок. В поисках чего-нибудь живого, яркого мой взгляд без особой надежды скользил порой по нескольким стебелькам, которые, чувствуя, что на них смотрят, невольно выпрямлялись и кивали мне, — и вдруг я обнаружил среди них скромную желтенькую точку, похожую на миниатюрную гейшу среди широкого луга. Это открытие меня очень напугало, я решил, что все видели ее, и долго не мог отвести глаз от желтого пятнышка; а потом с большим интересом взглянул на деревянные башмаки идущего впереди. Но подобно тому, как мы, разговаривая с человеком, у которого пятно на носу, непременно уставляемся на это пятно и доводим человека до явного беспокойства, — так и мой взгляд невольно тянулся к желтой точке. Проходя очень близко от нее, я держался как можно непринужденнее. И я разглядел, что это цветок, желтенький цветок одуванчика.
Он рос примерно в полуметре от нашей дороги, от того круга, идя по которому мы каждое утро поклонялись свежему воздуху. Мне по-настоящему становилось страшно, и я воображал, что один из голубых уже следует за моим взглядом жадными глазами. Но хотя наши сторожевые псы привыкли на каждое индивидуальное движение заборных планок отвечать яростным лаем, никто не участвовал в моем открытии. Цветок одуванчика принадлежал пока только мне.
Однако радовался я цветку всего несколько дней. Он должен быть только моим. Всякий раз, когда кончалось мое хождение по кругу, я с трудом отрывался от него и отдал бы однодневный хлебный паек (а это что-нибудь да значит), чтобы обладать им. Мучительное желание иметь в камере хоть что-нибудь живое охватило меня с такой силой, что робкая желтая звездочка цветка стала мне дорога, как человек, как тайная возлюбленная: я уже не мог жить без нее там, наверху, среди мертвых стен моей камеры.
Тут-то и случилась эта история с Париком. Я начал очень хитро. Проходя каждый раз мимо моего цветка, я как можно незаметнее делал шаг в сторону от нашей тропы, чтобы быть ближе к зеленой лужайке. Во всех нас очень сильно сказывается стадное чувство. На него-то я и рассчитывал. И я не ошибся. Идущий позади меня, идущий позади него, и так далее — все тупо и покорно плелись по моему следу. Так мне удалось за четыре дня настолько приблизить нашу тропу к моему цветку, что я мог бы достать его рукой, если бы наклонился. Правда, из-за моих планов несколько бледных травинок умерли пыльной смертью под нашими деревянными башмаками — но что такое несколько травинок для того, кто решил сорвать цветок!
Я приближался к осуществлению моего желания. В виде пробы я иногда незаметно спускал левый носок, раздраженно нагибался и с невинным видом подтягивал его. Никто не находил в этом ничего особенного. Итак — завтра!
Не смейтесь надо мной, если я скажу, что на следующий день, когда я вышел во двор, сердце у меня отчаянно билось, руки стали влажными и дрожали. Уж очень неправдоподобной была надежда на то, что после долгих месяцев жизни в одиночестве и без любви в моей камере неожиданно окажется любимая.
Мы почти закончили свой ежедневный рацион хождения по кругу под стук деревянных башмаков — это должно было произойти на предпоследнем круге. И тут вмешался Парик, притом самым низким и недостойным образом.
Мы как раз начали предпоследний круг, голубые мундиры уже многозначительно звякали гигантскими связками ключей, а я приближался к тому месту, откуда мой цветок пугливо смотрел на меня. Может быть, я никогда еще так не волновался, как в эти последние секунды. Еще двадцать шагов. Еще пятнадцать, десять, пять… И тут произошло нечто чудовищное! Парик, словно приступая к тарантелле, воздел тощие руки, грациозно поднял правую ногу на уровень пупка, а на левой повернулся назад. До сих пор не могу понять, как у него хватило смелости, но его взор торжествующе сверкнул, словно Парик все знал, он закатил воловьи глаза, так что показались белки, и затем, точно кукла, сложился пополам и рухнул наземь. О, теперь я не сомневался: он конечно бывший клоун, ибо все кругом заревели от хохота!
Но тут залаяли голубые мундиры, и смех погас, как будто его никогда и не было. Один из них подошел к лежавшему и таким тоном, каким говорят: «Пошел дождь», сказал: «Умер!»
Я вынужден еще кое в чем сознаться — из честности перед самим собой. В то мгновение, когда я оказался лицом к лицу с человеком, которого я назвал Париком, и увидел, что он побежден, не мною побежден, а жизнью, — в ту же секунду моя ненависть растаяла, как волна на берегу, и осталось только ощущение пустоты. Одна из планок в заборе сломалась — смерть со свистом пронеслась на волосок от меня; в таких случаях люди стараются как можно скорее стать хорошими. Кроме того, я задним числом мирюсь с победой, которую Парик, вероятно, одержал надо мной.