На другое утро впереди меня шел уже другой заключенный и заставил меня тут же забыть о Парике. Он казался изолгавшимся, как теолог, а вернее — он получил временный отпуск из преисподней исключительно для того, чтобы лишить меня какой-либо возможности сорвать мой цветок.
У него была предерзкая манера выделяться среди других. Все зубоскалили по его адресу. Даже бледно-голубые псы не могли подавить человеческой усмешки, и это выглядело невероятно странным. На каждый дюйм приходилось по одному государственному охраннику. Но их солдафонские лица, выражавшие примитивную спесь, то и дело кривились гримасой. Они вовсе не намерены были смеяться, ей же богу, нет. Но и сдержать себя не могли. Знаешь ты это особое чувство снисходительности, которое появляется, когда ты на кого-нибудь зол и оба вы воплощенная непримиримость, а затем вдруг происходит что-то комическое, заставляющее вас обоих рассмеяться, хотя, ей же богу, вам совсем не до смеха? Тогда лицо ваше все-таки растягивается и на нем появляется — как принято называть, и притом очень метко — кислая улыбка. То же самое происходило с голубыми мундирами, и это было единственное человеческое чувство, которое мы в них заметили.
Да, наш Теолог оказался настоящим причудником! Он был достаточно хитер, чтобы стать сумасшедшим, но не настолько сошел с ума, чтобы его хитрость от этого пострадала.
Нас было на манеже семьдесят семь человек, окруженных бандой из двенадцати одетых в мундиры носителей револьвера. Иные, быть может, уже двадцать лет или больше несли эту овчаркину службу, ибо их лица после многолетней обработки «пациентов» стали скорее похожи на морды. Однако это сходство со звериным царством ничуть не убивало в них спеси. Каждого из них можно было бы, ничего к нему не прибавляя, использовать для статуи с надписью: «L’État c’est moi»[3].
Позднее я узнал, что Теолог был слесарем, но при работах в какой-то церкви с ним случилась беда — видно, бог сжалился над ним. Теолог был настолько безумен или хитер, что относился к спесивым охранникам с глубоким почтением. Да что я говорю — почтением? Он раздувал спесь голубых мундиров до того, что она уподоблялась воздушному шару невиданных размеров, причем даже сами ее носители не имели представления об этих размерах. И хотя они не могли не смеяться над дуростью Теолога, втайне их так распирало от гордости, что натягивались ремни на пузах.
И всякий раз, когда он проходил мимо одного из наших сторожевых псов, которые стояли, широко раздвинув ноги, похваляясь своей властью и пользуясь каждым случаем, чтобы на нас заорать, он непременно отвешивал как будто вполне искренний поклон и говорил с такой правдивой вежливостью и доброжелательностью: «С праздничком, господин вахмистр!» — что даже сам господь бог не смог бы на него рассердиться и, уж конечно, не тщеславные воздушные шары в голубых мундирах. И всегда этот поклон выглядел так, словно Теолог уклоняется от пощечины.
Черт сделал этого Теолога моим впереди идущим, и его безумие излучалось с такой силой и так меня занимало, что я почти забыл о своей новой маленькой возлюбленной — желтой звездочке одуванчика. Я едва успевал бросить ей нежный взгляд, ибо приходилось вести со всеми нервами тяжелую борьбу, так что покрывался потом от страха. Когда Теолог отвешивал поклон и произносил медовым голосом свое: «С праздничком, господин вахмистр!» — мне приходилось напрягать все мускулы, чтобы не последовать его примеру. Искушение было слишком велико, и я уже не раз ловил себя на том, что приветливо киваю этим памятникам в голубых мундирах и только в последнюю секунду удерживался от поклона и оставался нем.
Мы ежедневно ходили по двору около получаса, то есть делали двадцать кругов, и нас стерегли двенадцать мундиров! Таким образом, Теолог отвешивал в день двести сорок поклонов, и двести сорок раз я собирал все свои силы, чтобы не сойти с ума. Я знал, что если бы в течение трех дней проделывал то же самое, мой режим смягчили бы, но все это было мне не по плечу. Я возвращался в свою камеру совершенно измотанный. И потом всю ночь шагал во сне мимо бесконечной вереницы мундиров — причем все охранники были похожи на Бисмарка, — и всю ночь этим миллионам Бисмарков я говорил, низко склоняясь перед ними: «С праздничком, господин вахмистр!»