Канадец отпустил перила, перелез через низкую каменную стенку и, соскользнув по откосу, очутился на желтой песчаной дорожке. Эта узкая желтая дорожка вилась по направлению к садовым домикам, где в дверях стояли две женщины, вытирая руки фартуками, и смотрели на незнакомца любопытно, жадно, жадные до нового человека, до новостей, принесенных им. Вот и лейка вдруг перестала шипеть, и девушка, сгорая от нетерпения, язычком облизнула губы. Но обеих женщин, и лейку, и девушку ждало разочарование. Незнакомец, это воплощение новизны, это важное событие, не дошел до них. Они шеи вытягивали от любопытства, женщины, лейка и девушка, но он не дошел до них.
Незнакомец остановился, не дойдя до них. Остановился, потому что перед ним, в стороне от желтой песчаной тропинки, на стенке, ограждавшей канал, сидели двое мужчин и одна кошка. Они удили рыбу. Мужчины удили с помощью удилищ, лески и червей. Кошка — глазами. Тут-то незнакомец и остановился, и женщины, и лейка, и девушка вернулись к прерванной работе, когда это увидели.
Оба мужчины сидели, свесив над водою три ноги. Три ноги? Три ноги. Один был стар, сед, изношен, хитер и сиял от удовольствия. Другой был совсем молод, он только начал жить, издерган, испорчен, измочален и совсем молод. У него-то и была одна нога, свисавшая со стенки. С ними сидела еще и кошка, притворявшаяся совершенно незаинтересованной и самоуглубленной. Но Билл Брук видел по ее мордочке, что она очень даже охоча до рыбы. Такие штуки проделывали кошки и в Хоупдейле, точно такие. Билл Брук рассмеялся, поздоровался с обоими мужчинами (заодно, значит, и с кошкой) и остановился возле них. Они подняли на него глаза. Посмотрели на него так, словно он и его «здравствуйте» были километров за десять от них. Затем тот, что постарше, кивнул, и сразу стало заметно, что когда-то давно он был веселый человек. Он кивнул. Молодой, у которого для того, чтобы свисать со стенки, осталась только одна нога, тот не кивнул. Но опять посмотрел на него и своим взглядом отодвинул его еще на добрую сотню километров. Этим взглядом он отослал его обратно в Канаду, и в этой Канаде не было ни любви, ни солнца, ни взаимопонимания. Отослал его в страну, где нет леек, нет собак, нет девичьих глаз. И там его оставил, не стал расточать на него свои взгляды. Он продолжал тщательно собирать крохи табаку в бумажку, которую расправил на своей культе, а потом еще разгладил ладонью. Канадец чувствовал стокилометровое расстояние, чувствовал, что изгнан в страну, где нет взаимопонимания, и, чтобы не оставаться в такой дали, присел рядом со стариком. Теперь над водой свисало уже пять ног. Он вынул из кармана пачку сигарет и протянул ее старику. Дал понять, что тот может оставить ее себе и поделиться с молодым. Старик вдруг взглянул на него уже не издали и сказал: «Спасибо». И сказал это, как: «Э-э, да ты, видать, неплохой парень. Я сразу заметил. И без всяких сигарет». С этими словами он протянул пачку молодому. Но тот медленно, с едва ли не нарочитой осмотрительностью вынул сигареты из обертки и скучливым, небрежным жестом швырнул их в воду. Далеко в воду канала. По одной. С наслаждением. Восемь сигарет, беря их кончиками пальцев, далеко зашвырнул в черно-зеленую воду канала, и кошка взволнованно следила за ними.
Билл Брук нахмурился. Потом вспомнил об одной ноге, свисавшей со стенки.
Старик высоко вздернул кустистые, припорошенные сединой брови и проворчал:
— Хандра напала? А? Совсем ты в людях не разбираешься.
Молодой лизнул свою закрутку, сплюнул в канал несколько крошек табаку и сказал, почти не двигая губами:
— Дай-ка лучше огня.
Затем они все трое молча уставились на воду, черно-зеленую с серебристым налетом. Билл Брук мерз в стране без солнца и без лейки, поэтому он достал план города и уцепился за него. Он спросил старика, далеко ли отсюда до Биллбрука. До той части города, что называется Биллбрук, с достоинством повторил он. Словно для рыболовов с тремя ногами Биллбруком могло называться что-нибудь иное. Старик кивнул, шесть раз поднял кверху короткопалые пятерни с въевшейся в поры черной землей — от постоянных поисков дождевых червей — и сказал:
— Минут.
Он еще шесть раз показал толстые грязные пальцы: шестьдесят минут. Билл Брук поискал глазами золотисто-желтое солнце и, обнаружив, что оно уже скрылось, подумал: «Теперь поздновато идти в Биллбрук, в ту часть города, что зовется Биллбрук, в мою часть города. Так мне, пожалуй, и до полуночи домой не добраться». Он даже порадовался, что можно повернуть назад. Так как вспомнил несчастный кособокий фонарь, вспомнил печальную телефонную будку и злополучную афишную тумбу. Он поднялся. Старик внимательно оглядел его длинные ноги в синих форменных брюках. Затем облизал — для чистоты — большой и указательный пальцы, осторожно захватил ими синее сукно, уважительно его пощупал и, выпятив нижнюю губу, с видом знатока произнес свое суждение.
— Отличное сукно, — сказал он.
Билл Брук тоже оглядел свои ноги. Ему было немножко стыдно.