Когда он снова вышел на дорогу, его внимание привлекли багровые пятна на небе. Это солнце оставило их. «Кровавые пятна», — подумал он и зашагал большими, решительными шагами вслед солнцу, утонувшему в крови. «Точь-в-точь застарелые кровавые пятна — гадко это», — подумал он. Но вдруг подул ночной ветер. Благословенной прохладой веял он ему навстречу из города и был сама мягкость. Мягок он был и тих, благословенен и благотворен, вея в лицо человеку. Дружественный и освежающий, точно старый знакомый из Канады. Ветер. Ветер из Гамбурга. Ветер из Хоупдейла. Ночной ветер. Всемирный ветер. Прохладный, тихий, из города веющий. Всемирный ночной ветер. Канадец расстегнул рубашку. Ветер, ночной ветер, жалобный, ветер из сровненного с землей города, из плоского города, ветер из мертвого города. Дыханье, ночное дыханье десяти тысяч раздавленных, распластанных, спящих. Канадец шел быстро, шел быстро и громко пел. Между тем стало уже так темно, что он то и дело спотыкался о кирпичи, обугленные балки и разрушенные стены. Но он не ругался. Не ругнулся ни разу. Он громко пел в темноте. Громко пел, весело пел. Может быть, он пел, потому что не хотел ругаться, споткнувшись. Может быть, он пел, потому что не хотел думать о мертвых. О десяти тысячах раздавленных, расплющенных с их ночным дыханием — тихим жалобным ветерком. Или потому, что так темно было. Да, да, возможно, он громко пел оттого, что было темно. Быстро шел и пел. Впереди в тусклой световой мгле лежал город. Сумасшедший город, часть которого называлась Биллбрук. Сумасшедший город, посередке которого находилось серо-зеленое озеро с белыми парусниками. И десять тысяч мертвецов обитали свой собственный мертвый город. «Сумасшедший город», — думал он. Сумасшедший, живой, мертвый город! Он шел все быстрее, и пел, и радовался, что этот город простирается перед ним, видимый, слышимый, обоняемый, в тусклой световой мгле ночной жизни, печальный и многообещающий, с озером посредине. Он шел быстро и громко пел в темноте. А рядом шла его тень. Увидев тень рядом с собою, он подумал: «Бог ты мой, да ведь она бежит!» И заставил себя по меньшей мере десять шагов пройти медленно и не пел. А когда ему захотелось найти звезду, знакомую по Хоупдейлу, и он остановился и стал глядеть в чернильно-темное небо, что-то окликнуло его голосом нездешним, неправдоподобным, неизбежным, призрачным. И воскликнуло: «Эй, господин Билл Брук, не угодно ли взглянуть вот сюда? И прочитать мои новые плакаты?» И то, что его окликнуло так басовито и сурово, была кособокая афишная тумба, из служебного рвения еще ниже пригнувшаяся к земле. Она, неприкрытая, голая, призрачная, светло-серо мерцала сквозь грязноватый бархат ночи. А канадец шел быстро. «Угу-гу! Билл Брук! Как насчет того, чтоб позвонить по телефону? Разговорчик с Канадой, а? Такой примерно: «Видел мертвый город! Слышал запах десяти тысяч трупов! И обломков, обломков, обломков насмотрелся! Людских обломков, каменных обломков, городских обломков, всесветных обломков». Да не убегайте же, Билл Брук, э-ге-ге! Угу-гу!» Толстая, багровая, безглазая телефонная будка истерически хлопала дверью, и оборванные провода мотались по ветру, точно змеи. Канадец шел быстро. И пел. Потом он заметил, что его тень бежит бегом. Он решил идти медленнее. Но все равно он шел быстро, этот канадец. И вдруг ему навстречу ковыляет ошалелый, слепой, кособокий, несчастный фонарный столб и в страшном волнении лопочет: «Гоп-ля! Хелло, Билли, старина! Посветить тебе? Хочешь, освещу дорогу домой? Я мастер светить. Куда ты, Билли? Постой, Билли!» Канадец шел быстро. И громко пел. Рубашка распахнута. Он видел перед собой Гамбург и думал: Хоупдейл. И шел быстро. Гигантскими шагами, а тень бежала за ним. И казалось, это он бежит. Ночной ветер веял прохладой, и Билл Брук шел ему навстречу с обнаженной грудью, с пылающим лбом. Тьма была как плюющаяся пасть. И внезапно она выплюнула два желтых светящихся мигающих глаза. И глаза бежали ему навстречу. И глаза вырастали. Они были желтые и ядовито светились. Наверно, машина, сказал он себе. Ясно, что ж еще? А если это не машина? Нет, конечно, машина. Не успел он подумать, что это все-таки не машина, как оба светящихся глаза замерли на месте. Послышался визг. Наверно, тормоза. Чудовище вдруг ослепло, глаза потухли. Канадец подошел ближе. Это была машина. Черт подери, сказал он и засмеялся. Решил, что не к чему ему так быстро идти. И пошел медленнее. И вдруг заметил, что он весь мокрый. «Ну и бежал я. Очень уж быстро. Как сумасшедший. Наверно, совсем невмоготу мне стало в этом мертвом городе с десятью тысячами расплющенных жителей. Верно, меня страх разобрал. Возможно, что и страх. Конечно, страх». Он признался себе, что это был страх. Не то чтобы отчаянный, но страх. «А почему, собственно, мне нельзя испытывать страха? Страх — это даже хорошо. Иногда хорошо. Те, кто не испытывает страха, становятся боксерами, их носы и души бесформенны, приплюснуты и безобразны. Им нельзя испытывать страх. Бедняги эти боксеры. Плохи их дела, если десять тысяч трупов не нагоняют на них страха. А таких боксеров не счесть».