«Ну и что с того, что я чувствовал страх перед лицом десяти тысяч плоскоголовых с расплющенной грудью. Ох, а теперь на меня наступают дома. Со светлыми теплыми окнами и круглоголовыми, живыми людьми». Билл Брук остановился и вздохнул глубоко, жадно, словно до этого часами задерживал дыханье. И ночной ветер, обвевавший его дыханьем мертвецов, стал теплым, родным, как дыханье большого серого зверя. И зверь, дышавший теплом, звался Гамбург. И его дыханье пахло комнатными цветами, только что политыми палисадниками, ужином, распахнутыми окнами, людьми. Пахло жизнью, теплом, как дыханье коровы, как дыханье лошади вечером в стойле.
На углу около какого-то дома даже сидела собака, спереди словно бы и такса, сзади — терьер, и восторженно била хвостом слева направо по каменным плитам тротуара. Дойдя до угла, канадец обнаружил причину восторга собачьего хвоста. Причина эта была тринадцатилетняя девочка, игравшая в мяч. Она била им об стену через плечо и, быстро повернувшись, принимала на грудь, когда он отскакивал от стены. В сумерках мяч, вероятно, казался собаке каким-нибудь таинственным, дразнящим зверем. А мяч с легким стуком упруго прыгал от стены на грудь тринадцатилетней девочки, оттуда сюда. И заодно с ним двигался собачий хвост: стена — грудь. Стена — грудь. Стена — грудь.
«Мила, — подумал человек, вернувшийся из мертвого города. — Очень мила. Но лет через пять она уже не будет этого делать. Из-за грудей. Ей тогда будет уже восемнадцать. А может, и двадцать».
Он вслух рассмеялся своим мыслям. И двинулся дальше. Большими уверенными шагами двинулся в живой город.
Когда час спустя Билл Брук стоял в ванне и по его спине стекали струйки ледяной воды, вошел маленький брюнет со своим жестяным смехом, растопырив руки, остановился в дверях и звенящим голосом крикнул:
— Эге, старик, да ты, верно, в дерьме вывалялся, что сразу побежал мыться? Грязную связишку заимел, а? Или тебя в твоей части города грязью забросали?
Он корчился от смеха, словно кишки ему жгла скверная водка. Билл Брук бросил в него мылом и засмеялся:
— Нет, только прошвырнулся немножко в мертвый город и провел сеанс бокса с десятью тысячами мертвецов. И у всех одна нога ампутирована. Подумай только, все одноногие!
Глаза у черноволосого с жестяным смехом неимоверно округлились, а рот глупо открылся.
— Ага, — пророкотал он, — вот оно что, вы, видать, выпили!
Успокоившись, он зевнул и скрылся в соседней комнате. Вскоре Билл Брук услыхал могучий, мужественный храп обоих приятелей.
Тогда он подошел к столу, откинул скатерть и прикрыл ею лампу, чтобы те не проснулись. Взял лист бумаги. Он долго сидел перед чистым листом, уставясь на лампу. Он хотел написать о Биллбруке, о части города, называющейся Биллбрук, о телефонной будке, афишной тумбе, о фонаре. Он хотел написать о двух рыболовах с тремя ногами, о сигаретах в воде и о траве, о все заполонившей зелено-серой траве большого города. О пальцах мертвецов хотел он написать, о мертвом городе и десяти тысячах его жителей, раздавленных, расплющенных. О мертвом городе хотел он написать и о девочке с мячом. Об этом хотел написать. Написать домой, в Канаду, в Лабрадор. Но ни слова об этом не написал. Ни слова не написал о мертвом городе. А написал о Хоупдейле, о ветре в Хоупдейле, о порте в Хоупдейле и о воде в Хоупдейле. Он смотрел на лампу. А потом приписал еще одну фразу: «По-моему, не такая уж это беда, что обе коровы околели». Вот что он написал. И еще: «Ей-богу, не такая уж беда!» Он послюнявил конверт и сказал: «Ну и бог с ними, с этими коровами».
Он встал и потушил свет. Потом подошел к окну и выглянул в ночь. Чуть поодаль звезды мерцали в Альстере. И сама речка покоилась во мраке. Внезапно задребезжали стекла. Мимо проезжала колонна тяжелых грузовиков. Их огромные желтые глаза блестели в ночном тумане. Их моторы ревели, как стадо разъяренных слонов. Окна дребезжали таинственно и взволнованно.
«Хорошо. Хорошо!» — прошептал канадец, прижимаясь горячим лбом к холодному стеклу.
«Хорошо, что все такое живое здесь. Здесь и в Хоупдейле».
И он неторопливо отошел от окна. Стекла дребезжали таинственно и взволнованно.
Слева Гамбург. Там, где густая дымка. Дымка от прорвы шумов, от людей, работы, от всего, чем полон Гамбург.
Напротив Финкенвердер. Но Финкенвердер совсем маленький, ведь он там, за рекой. А «там» — это уже достаточно далеко. Справа еще осталось несколько домиков, кое-где даже улица, а не то просто канава. Отсюда уж и до Северного моря рукой подать. И снова густая дымка от массы воды, которую мы там видим.
Так это выглядит слева, напротив и справа. Гамбург, Финкенвердер и Северное море. А сзади?
Сзади луга и кое-где рощи. На лугах и в рощах коровы, коровьи лепешки, туман, ночь. И еще кролики, солнце, вереск и грибы. Местами — соломенные крыши, навозные кучи, лисьи норы, лужи, извилистые тропинки. Вот, собственно, и все. Дальше — Дания.