— Да, отличное, — все же подтвердил он. Потом указал на все четыре стороны света и спросил: — Все разбомблено?
Старик ему ответил. Очень тихо ответил:
— Все. — И кивнул. — Три часа ходу налево. Три часа направо. Туда и назад тоже. Все. — И еще добавил: — «Бармбек, Эйльбек и Вандсбек». — И еще: — «Хамм и Хорн». — И «Хассельбрук». И «Санкт-Георг и Боргфельде». Он сказал: «Роттенбургсорт и Биллвердер». И «Хаммербрук». И «Биллбрук». И еще сказал: «Гамбург», и сказал: «Гавань», и снова: «Гамбург». И так это сказал, что Биллу Бруку почудилось, будто он говорил «Канада» и говорил «Хоупдейл». «Гавань» сказал он и еще раз «Гамбург!» Он собрался снова поднять свою короткую, выпачканную в земле пятерню, чтобы сделать цифры нагляднее для иностранца, — но вдруг взмахнул обеими руками и сказал только:
— Ах! За две ночи. За две ночи все было сметено. Все. — Рука его описала круг, в котором мог бы уместиться целый мир.
Билл Брук поднял два пальца:
— За две ночи? Неужто? За две! За две ночи?
Он рассмеялся громко и испуганно. Рассмеялся, и его смех был похож на короткие вскрики, громкие, испуганные. Весь этот огромный город — за две ночи? Он не знал, что ж ему делать, как не смеяться. Он думал о Хоупдейле и думал: за две ночи. Хоупдейл оказался вроде как бы измышлением. Хоупдейл после двух ночей уже не был правдой. Измышление. Стерт с лица земли. Он подумал, что плоский город похоронил под собой десять тысяч людей. И засмеялся. Десять тысяч трупов. Плоских, сплюснутых, мертвых. Десять тысяч за две ночи. Целый город! За две ночи! Плоский, сплюснутый, мертвый.
Канадец не мог сдержать смех. Смеялся и смеялся. Но смеялся не от радости, не от восторга. Он смеялся. Смеялся от неверия, от неожиданности, от удивления, от сомнений. Смеялся, потому что не мог себе этого представить. Смеялся, потому что ему это казалось невозможным. Смеялся, потому что это было так ужасно. Смеялся, потому что его знобило, потому что он коченел, потому что ужас охватывал его. Ужас охватывал его, а он смеялся. Канадец стоял в своей опрятной синей форме среди неизмеримого, немыслимого нагромождения камней и трупов и смеялся. Стоял опрятный и гладкий с лица, вечером у канала, рядом с двумя рыболовами, у которых были пыльные, изрытые морщинами лица и на двоих только три ноги. Так стоял канадец вечером у канала и смеялся. И вдруг одноногий выбросил слово из своих неподвижных губ в черно-зеленую воду. И это слово хлопнуло, как пощечина. При этом он взглянул на смеющегося солдата так, что смех, словно крик о помощи, застрял у того в глотке.
Но старик почувствовал, иностранец ничего другого сделать не может, только смеяться. Почувствовал, что этот смех вызван ужасом. Что он полон ужаса, ужасен. Ужасен не только для них обоих, но и для смеющегося. И старик сказал одноногому:
— Я же говорил, ты не разбираешься в людях. — Одноногий дрожал. И старик повторил еще раз: — Не разбираешься ты в людях, говорю тебе, вот и все.
Билл Брук не понял, что они говорят. Но почувствовал ненависть во взгляде одноногого. И увидел, что глаза старика просят: уйди. Он ласково потерся ногой о мягкую шкурку кошки.
— Ладно, — сказал он, — спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — поспешил ответить старик, — спокойной ночи.
Билл Брук повернулся и пошел. Он думал: «Хорошо, что я ушел».