Над нами сияет Большая Медведица — под нами журчит река. Мы стоим посредине: в смеющемся свете, в сером ночном тумане. Голод и надежда переполняют нас. Голод по любви, надежда на жизнь. Голод по хлебу и надежда на встречу переполняют нас. И еще мы алчем отплытия и возвращения тоже.
В серые времена мы снова и снова будем стоять на пахнущих гнилью, сонно покачивающихся, дышащих жизнью понтонах, со жгучим своим голодом, со священной своей надеждой.
И в эти серые времена, во времена, когда нет плавучих дворцов, мы хотим, исполненные мужества, плыть вдоль берегов на рыбачьем катере, горячительным напитком согреть свои внутренности, мягким теплым шарфом укутать грудь, хотим отваги в сердце. Желаем себе мужества для отплытья, мужества для прощанья, мужества для бурь и для моря.
И еще хотим (в эти серые времена, когда нет гигантских плавучих ящиков) вернуться в родную гавань на усталом рыбачьем скутере, который, задыхаясь, как в приступе астмы, входит в Эльбу, отягощенный радостью возвращения, грузом и опытом. Чтобы вновь забился в наших жилах этот город, олицетворяющий родину, чтобы могли мы, ликуя и всхлипывая, крикнуть: «Гамбург», — с сердцем, наконец-то переполненным возвращением домой. Как мы хотим — разбитые, измученные ветрами, плыть на маленьком рыбачьем скутере, перекидываясь словами, драя палубу, ругаясь или молча, но все равно испытывая счастье, непостижимое счастье, от которого слезы выступают на глазах, — счастье возвращенья в родной портовый город.
И вечерами, стоя на покачивающихся понтонах, в серые дни, мы шепчем: «Эльба», а подразумеваем: «Жизнь!» Подразумеваем: «Я и Ты». Мы шепчем, кричим, плачем: «Эльба!» И подразумеваем: «Весь мир». «Эльба!» — шепчем мы, голодные и надеющиеся. Мы вслушиваемся в металлический стук сердец маленьких, храбрых, несчастных, проданных и преданных скутеров — но втайне слышим трубный глас гигантских плавучих дворцов, великих и мощных. По вечерам на волнах мы видим дрожащие маленькие скутера с одним красным, другим зеленым глазом — но втайне мы, живые, голодные, надеющиеся, снова видим бычьеглазых колоссов, щедро расточающих свет, гремящих духовыми оркестрами, видим дворцы и великанов.
Мы стоим вечерами на покачивающихся понтонах и чувствуем молчание, чувствуем кладбище и смерть — но глубоко в себе снова слышим грозовые раскаты, грохот и стук верфей. Глубоко в себе мы чувствуем жизнь и знаем, что молчанье над рекой, точно ложь, рассыпается в прах от шума, от радости громогласной жизни! Это мы чувствуем глубоко в себе, по вечерам стоя на шепчущих что-то понтонах.
Эльба, воняющая городскими отбросами, Эльба, бьющаяся о набережные, выбрасывающая на берег песок и тростники, увенчанная чайками, серо-зеленая, великая, добрая Эльба!
Слева Гамбург, справа Северное море, впереди Финкенвердер, а сзади — рукой подать — Дания. Вокруг нас Бланкенезе. Над нами небо. Под нами Эльба. А мы — посередке!
Двое мужчин вырыли яму в земле. Довольно просторную, вроде даже уютную. Как могила. В общем, еще куда ни шло.
У них был ручной пулемет. Его кто-то изобрел, чтобы из него стрелять в людей. Люди обычно были незнакомые. И говорили на непонятном языке. И ничего плохого тебе не делали. Но в них надо было стрелять из пулемета. Кто-то отдал такой приказ. А для того, чтобы побольше их перестрелять, кто-то изобрел пулемет, стреляющий более шестидесяти раз в минуту. За это изобретателю дали награду.
Поодаль от обоих мужчин была другая яма. Из нее вдруг высунулась голова, голова человека. У нее был нос, чтобы нюхать духи. Глаза, чтобы смотреть на город или цветок. И у нее был рот, чтобы есть хлеб и говорить «Инге» или «мать». Эту голову увидали те оба, у которых был пулемет.
— Стреляй, — сказал один.
Другой стрельнул.
Голову они сшибли. Она уже не могла больше нюхать духи, не могла смотреть на город и не могла говорить «Инге». Никогда.
Оба мужчины долгие месяцы сидели в этой дыре. Они сшибли много голов. И головы принадлежали людям, которых они совсем не знали. Которые им ничего не сделали и даже языка которых они не понимали. Но кто-то изобрел пулемет, стрелявший более шестидесяти раз в минуту. И кто-то приказал из него стрелять.
Мало-помалу оба мужчины сшибли столько голов, что из них можно было сделать большую гору. А когда они оба спали, головы начинали кататься. Как на кегельбане. С глухим грохотом. От этого они просыпались.
— Но ведь приказ, — шептал один.
— Но мы это сделали, — кричал другой.
— И это было ужасно, — стонал один.
— Но иной раз и забавно бывало, — смеялся другой.
— Нет, — кричал тот, что говорил шепотом.
— И все же, — шептал другой, — иной раз бывало забавно. В том-то и дело. Очень забавно.
Они сидели ночь напролет. Не спали. Потом один сказал:
— Это бог нас такими сделал.
— У бога есть оправдание, — сказал другой, — то, что его нет.
— Нет? — спросил первый.
— И это его единственное оправдание, — ответил второй.
— Но мы, мы-то есть, — прошептал первый.
— Да, мы есть, — прошептал другой.